С тех пор прошло десять лет, но в канун весеннего равноденствия я все также не могу уснуть, — сижу до рассвета, бесцельно переключая каналы на стареньком телевизоре, пью горькое темное пиво и курю отцовскую трубку. Нет, конечно, я ни о чем не жалею, но в такие ночи невольно задумываюсь, а что было бы, если бы я все-таки сделал последний шаг?
Добавить в моё избранное
7 мин, 24 сек 2221
Он кричит. Он продолжает на что-то надеяться, пока Он медленно, но неумолимо приближает раскаленный кончик «фисташки». Замирает, будто бы загипнотизированный. Не было криков. Не было слез. Был только страх и желание насладится «фисташкой».
Не упевает ничего сказать, когда почувствовал кожей волну жара, исходящую от прута. До него еще несколько сантиметров, а воздух уже обжигает. Что же будет, когда… Дикая боль беснующимся потоком наполняет сознание, утапливая его в своей пучине.
Запахло горелым мясом. Невысокое тело шатена вновь изогнулось, отчего раскаленная фисташка только глубже вошел в нежную кожу, оплавляя ее. Ткани пузырились, лопались, как передутые воздушные шарики, трескались и обугливались от еле терпимого жара.
И он чувствовал это. Чувствовал, как медленно горит его кожа, когда прут по форме с огромной фисташкой погружается глубже. Как плавятся мышцы задницы, постепенно обугливаясь.
Как мгновенно запекается кровь, которая должна была бы хлестать из поврежденных вен и артерий.
Как рвутся от температуры сухожилия и моментально перегорают нервы, принося со своей смертью лишь новые и новые ярчайшие вспышки невыносимой боли. Голос давно сорван. Теперь вместо крика из широко распахнуто рта вырывается только свист покидающего легкие воздухи.
Жутко. Еще более жутко, чем вид черной обугленной кожи вокруг постепенно остывающего прута.
Он выдергивает орудие резко. Вырывая прижарившиеся к железу ткани и чуть задев кишки кареглазого.
Открывается кровотечение. Но его быстро останавливают с помощью еще одного раскаленного прута. Шатен тяжело дышит. Легкие качают воздух с легким присвистом. В его глазах, за мутной пеленой боли, начинают разгораться искры подступающего безумия. Сейчас он готов отказаться от своей затеи, лишь бы не ощущать более этой дикой боли. Лишь бы не ощущать этого огня на своей коже. И в этот момент он снова кричит. Крик заставляет Его поморщиться, но Его руки, даже не шелохнувшись, продолжают уродовать анальную зону кареглазого извращенца. Снова боль и паника. Снова лава по венам вместо нормальной крови. Изодранные в клочья нервы и обугленные мышцы. Крик, рык и безумный хохот.
Десять.
Ни слова не говоря, Он берет со стола остро заточенный тесак и подходит к хохочущему шатену.
Лезвие входит в плоть, словно в масло. Заставляет его вновь изогнуться и застонать от боли. Или не от боли?
На его растрескавшихся окровавленных губах играет легкая улыбка. Улыбка наслаждения. Еще один стон вырвался наружу. Ему определенно нравится происходящее. Он ощущает прохладу металла под, казалось, раскаленной кожей. И эта боль… она такая тянущая. Такая манящая. Такая приятная. Она накатывает мягкими волнами, бережно окутывая измученное сознание.
Лезвие вновь входит под кожу и плавно начинает срезать тонкий слой мышц с его живота. Непередаваемое ощущение… Подобного он еще ни разу не испытывал… Оказывается, это такое наслаждение, когда прохладный металл удаляет жаркую иссушенную кожу, давая горячей крови устремиться на свободу, чтобы через полминуты остыть, охлаждая лихорадящего парня.
Одиннадцать.
В губы упирается что-то теплое. Соленое. Сырое. Отчетливо пахнущее фисташками и железом.
— Ешь.
— У Него оказывается довольно приятный голос, чем-то смахивающий на женский. Шатен поспешно открывает рот, даявая своему мучителю положить в него что-то. Мясо и фисташки — так понял парень, когда разжевал. Сырое мясо. Соленые фисташки. Теплое. Хрустят. И свежее. Приятные на вкус эти зеленые полуовалки и такое вкусное мясо.
Парень жадно заглатывает пищу и подается чуть вперед. Да, он хочет этого. Ему нравится эта боль. Нравятся те цветные круги, которые вспыхивают в его заполненном тьмой сознании.
— Ты готов к последнему шагу? — Его голос, казалось, свело спазмом; слова прозвучали для шатена словно приговор.
Хохот, безумие, ярость… Его ржач эхом отражается от стен, многократно усиливается и снова отражается. Кажется, что сам мир тонет в безумии жертвы. А он все никак не может остановиться, продолжая выгибаться от сжимающего сознание смеха. Миг. И полная тишина.
Я — есть.
— Нет, я отказываюсь.
— Сознание уплывает во тьму.
Подскакиваю на кровати, судорожно глотая ртом воздух. Безумно смотрю в темноту перед собой. Боже, это был сон, всего лишь сон… галлюцинация, вызванная смертью отца и спешным переездом… Нервно хихикаю, стараясь успокоить дыхание. Справившись, тянусь рукой за телефоном, кидаю взгляд на экран: «19.03.12; 02:48». Прекрасно, впереди еще вся ночь. Блаженно растягиваюсь на постели, с минуту смотрю в потолок, после чего, повернувшись на живот, просовываю руку под подушку, чтобы ощутить в ней… фисташку?! Не… сон?
Через год все опять повторилось. Вновь темная сырая камера, деревянное полотно, Он и Его вопрос:«Ты готов к последнему шагу?» И вновь я отказываюсь, вновь просыпаюсь, вновь нахожу под подушкой фисташку.
Не упевает ничего сказать, когда почувствовал кожей волну жара, исходящую от прута. До него еще несколько сантиметров, а воздух уже обжигает. Что же будет, когда… Дикая боль беснующимся потоком наполняет сознание, утапливая его в своей пучине.
Запахло горелым мясом. Невысокое тело шатена вновь изогнулось, отчего раскаленная фисташка только глубже вошел в нежную кожу, оплавляя ее. Ткани пузырились, лопались, как передутые воздушные шарики, трескались и обугливались от еле терпимого жара.
И он чувствовал это. Чувствовал, как медленно горит его кожа, когда прут по форме с огромной фисташкой погружается глубже. Как плавятся мышцы задницы, постепенно обугливаясь.
Как мгновенно запекается кровь, которая должна была бы хлестать из поврежденных вен и артерий.
Как рвутся от температуры сухожилия и моментально перегорают нервы, принося со своей смертью лишь новые и новые ярчайшие вспышки невыносимой боли. Голос давно сорван. Теперь вместо крика из широко распахнуто рта вырывается только свист покидающего легкие воздухи.
Жутко. Еще более жутко, чем вид черной обугленной кожи вокруг постепенно остывающего прута.
Он выдергивает орудие резко. Вырывая прижарившиеся к железу ткани и чуть задев кишки кареглазого.
Открывается кровотечение. Но его быстро останавливают с помощью еще одного раскаленного прута. Шатен тяжело дышит. Легкие качают воздух с легким присвистом. В его глазах, за мутной пеленой боли, начинают разгораться искры подступающего безумия. Сейчас он готов отказаться от своей затеи, лишь бы не ощущать более этой дикой боли. Лишь бы не ощущать этого огня на своей коже. И в этот момент он снова кричит. Крик заставляет Его поморщиться, но Его руки, даже не шелохнувшись, продолжают уродовать анальную зону кареглазого извращенца. Снова боль и паника. Снова лава по венам вместо нормальной крови. Изодранные в клочья нервы и обугленные мышцы. Крик, рык и безумный хохот.
Десять.
Ни слова не говоря, Он берет со стола остро заточенный тесак и подходит к хохочущему шатену.
Лезвие входит в плоть, словно в масло. Заставляет его вновь изогнуться и застонать от боли. Или не от боли?
На его растрескавшихся окровавленных губах играет легкая улыбка. Улыбка наслаждения. Еще один стон вырвался наружу. Ему определенно нравится происходящее. Он ощущает прохладу металла под, казалось, раскаленной кожей. И эта боль… она такая тянущая. Такая манящая. Такая приятная. Она накатывает мягкими волнами, бережно окутывая измученное сознание.
Лезвие вновь входит под кожу и плавно начинает срезать тонкий слой мышц с его живота. Непередаваемое ощущение… Подобного он еще ни разу не испытывал… Оказывается, это такое наслаждение, когда прохладный металл удаляет жаркую иссушенную кожу, давая горячей крови устремиться на свободу, чтобы через полминуты остыть, охлаждая лихорадящего парня.
Одиннадцать.
В губы упирается что-то теплое. Соленое. Сырое. Отчетливо пахнущее фисташками и железом.
— Ешь.
— У Него оказывается довольно приятный голос, чем-то смахивающий на женский. Шатен поспешно открывает рот, даявая своему мучителю положить в него что-то. Мясо и фисташки — так понял парень, когда разжевал. Сырое мясо. Соленые фисташки. Теплое. Хрустят. И свежее. Приятные на вкус эти зеленые полуовалки и такое вкусное мясо.
Парень жадно заглатывает пищу и подается чуть вперед. Да, он хочет этого. Ему нравится эта боль. Нравятся те цветные круги, которые вспыхивают в его заполненном тьмой сознании.
— Ты готов к последнему шагу? — Его голос, казалось, свело спазмом; слова прозвучали для шатена словно приговор.
Хохот, безумие, ярость… Его ржач эхом отражается от стен, многократно усиливается и снова отражается. Кажется, что сам мир тонет в безумии жертвы. А он все никак не может остановиться, продолжая выгибаться от сжимающего сознание смеха. Миг. И полная тишина.
Я — есть.
— Нет, я отказываюсь.
— Сознание уплывает во тьму.
Подскакиваю на кровати, судорожно глотая ртом воздух. Безумно смотрю в темноту перед собой. Боже, это был сон, всего лишь сон… галлюцинация, вызванная смертью отца и спешным переездом… Нервно хихикаю, стараясь успокоить дыхание. Справившись, тянусь рукой за телефоном, кидаю взгляд на экран: «19.03.12; 02:48». Прекрасно, впереди еще вся ночь. Блаженно растягиваюсь на постели, с минуту смотрю в потолок, после чего, повернувшись на живот, просовываю руку под подушку, чтобы ощутить в ней… фисташку?! Не… сон?
Через год все опять повторилось. Вновь темная сырая камера, деревянное полотно, Он и Его вопрос:«Ты готов к последнему шагу?» И вновь я отказываюсь, вновь просыпаюсь, вновь нахожу под подушкой фисташку.
Страница 2 из 3
