С каждой новой осенью опавших листьев в этом парке становится все больше. Старушка, прожившая сто лет в доме посреди аллеи, сказала, что похоронила дворника, своего мужа, зимой 1995-го. С тех пор сгребать и сжигать листья некому…
Добавить в моё избранное
5 мин, 2 сек 14969
— Его высочество Сон.
— Кто?!
— Морфей. Он… твой… Она ушла, не договорив, ветер подхватил ее и унес.
Я собрал в кулаки две горсти листьев, бывших ее платьем, и кричал. Меня душил свет и равнодушие наступившего дня. Солнце, непробиваемое сквозь толстый слой свинцовых облаков, позавтракало моей кровью и окрасилось в багрянец. Я пожелал ему скорей сгореть дотла и вернулся домой.
Швырнул пальто и побрел в свой кабинет. Меня не спросили, куда я дел зонт и шляпу. Их всегда находят на заднем дворике, прибитые заботливым ветром. Из года в год я вот так швыряю пальто и запираюсь в кабинете. Раскуриваю крепкую сигару и бессмысленно рассматриваю поблекшие фотографии в толстых фотоальбомах. Пока глаза не потекут. И пока добрая старушка не постучится в мое окно, поставит на подоконник крынку с молоком и ласково прошамкает беззубым ртом:
— Не горюй, порочный юный ангел. Будет новый листопад. Придет новая осень. Я храню ее для тебя. И буду хранить до скончания века.
Я никогда не отвечаю, но дарю ей ту бледную улыбку, предназначенную королеве. Старушка уходит, оставив меня наедине с молоком, стучит клюкой и зябко кутается в шерстяную шаль. Доковыляв до пряничного домика, она открывает дверь… но никогда не пользуется ключом. Потому что ключа нет. И домик вовсе не домик. И она — не старушка, хоть и притворяется крайне искусно. Она — душа этого парка, постаревшая в ожидании, когда моя рука, наконец, намертво соединится с рукой королевы, не разлученная ветром и рассветом.
Я обрезал сигару, раскурил, выплюнул… и отложил фотографии. Достал с полки книгу, сдул пыль с корешка. Он потертый и выцветший… но все-таки прочитать можно. «Сонмы чудовищ. Царство Морфея».
— Кто?!
— Морфей. Он… твой… Она ушла, не договорив, ветер подхватил ее и унес.
Я собрал в кулаки две горсти листьев, бывших ее платьем, и кричал. Меня душил свет и равнодушие наступившего дня. Солнце, непробиваемое сквозь толстый слой свинцовых облаков, позавтракало моей кровью и окрасилось в багрянец. Я пожелал ему скорей сгореть дотла и вернулся домой.
Швырнул пальто и побрел в свой кабинет. Меня не спросили, куда я дел зонт и шляпу. Их всегда находят на заднем дворике, прибитые заботливым ветром. Из года в год я вот так швыряю пальто и запираюсь в кабинете. Раскуриваю крепкую сигару и бессмысленно рассматриваю поблекшие фотографии в толстых фотоальбомах. Пока глаза не потекут. И пока добрая старушка не постучится в мое окно, поставит на подоконник крынку с молоком и ласково прошамкает беззубым ртом:
— Не горюй, порочный юный ангел. Будет новый листопад. Придет новая осень. Я храню ее для тебя. И буду хранить до скончания века.
Я никогда не отвечаю, но дарю ей ту бледную улыбку, предназначенную королеве. Старушка уходит, оставив меня наедине с молоком, стучит клюкой и зябко кутается в шерстяную шаль. Доковыляв до пряничного домика, она открывает дверь… но никогда не пользуется ключом. Потому что ключа нет. И домик вовсе не домик. И она — не старушка, хоть и притворяется крайне искусно. Она — душа этого парка, постаревшая в ожидании, когда моя рука, наконец, намертво соединится с рукой королевы, не разлученная ветром и рассветом.
Я обрезал сигару, раскурил, выплюнул… и отложил фотографии. Достал с полки книгу, сдул пыль с корешка. Он потертый и выцветший… но все-таки прочитать можно. «Сонмы чудовищ. Царство Морфея».
Страница 2 из 2
