Коршун камнем упал в траву. Через миг он уже поднимался в небо сжимая в когтях беспомощную добычу. Седой чумак, прозванный за мясистый нос Грушей, провел птицу взглядом, сплюнул и повернулся к спутнику…
Добавить в моё избранное
12 мин, 6 сек 19644
Он упал на колени, покрепче ухватил косулю и одним движение ножа рассек ее горло. Затем, не сводя глаз с волка, припал к ране и принялся жадно сосать горячую кровь.
Волк прыгнул вперед и принялся рвать зубами живот своей законной добычи. Он продолжал рычать и не сводил с человека взгляд, но напасть не решался.
Едва Прошка почувствовал, что голод и жажда отступают, он оторвался от раны.
Хватит, нельзя сразу набивать живот. Иначе только хуже выйдет. Лучше взять с собой в дорогу немного мяса.
Рука с ножом потянулась, как вдруг раздался волчий вой. Совсем близко. И еще один, и еще.
Прошка вскочил и с новыми силами бросился к дороге. Теперь, когда голод и жажда больше не угрожают, главное безопасный ночлег.
Солнце опустилось за горизонт, и отчаяние уже заполнило душу, когда вдали затемнело жилье, из окна которого лился свет.
Подгоняемый леденящим душу воем Прошка поднажал изо всех сил, но манящая цель, казалось совсем не приближалась.
Наконец, когда уже совершенно стемнело он оказался перед невысоким каменным забором, за которым высилась изба. У ворот торчали два шеста, один из которых украшал человеческий череп.
На миг охватила жуть, но в жизни довелось повидать всякого, да и деваться-то было некуда, и Прошка постучал в ворота.
Удары гулко разнеслись по округе, и враз наступила тишина. Смолк волчий вой, перестали кричать ночные птицы, затихли цикады. Только в доме казалось ничего не слышали.
Прошка хотел уже было перелезть невысокий каменный забор, когда пронзительно скрипнула дверь, и в прямоугольнике света появился черный силуэт.
— Кого там черти несут? — прохрипел старческий голос.
— Мне бы переночевать.
— А деньги на постой есть?
— Найдется, — легко соврал Прошка, думая лишь о безопасной постели.
Старуха тяжело дыша приблизилась и отперла ворота, но внутрь не пустила.
— Деньгу покажи, — потребовала она, загораживая проход.
Прошка выхватил нож и прижал к дряблому горлу.
— Вот моя деньга!
Бабка даже не дрогнула. Сверкнула глазами, аж мороз по коже, буркнула:
— Ну, коли так, заходи, лихой человек, — и заковыляла к дому.
Войдя, Прошка настороженно огляделся.
Две свечи скудно освещали мрачную комнату, центр которой занимал большой грязный стол, с остатками еды на нем. В дальнем углу расположился каменный очаг с закопченным казанком над едва тлеющими углями. В другом углу стояла грубая метла. За ветхой перегородкой, отгородившей часть помещения, виднелся низкий топчан. Груды тряпья на нем указывали, что это старухина постель.
Икон в избе не было и Прошка нахмурился, крепче сжимая нож.
— А где святые образа? — спросил он, не сводя глаз со старухи.
Та сплюнула на пол.
— Мне ваш бог ни к чему. Я ногайка. Хочешь молиться — молись, мне без разницы.
Прошка перехватил нож в левую руку и трижды осенил себя крестным знамением, затем спросил:
— Тебя как зовут? И что это за место?
— Я корчмарка Гулара, а место это прозывают Черной корчмой потому, что на пепелище поставлена. Спать можешь на скамье или на полу.
Старуха собралась было уходить, но Прошка схватил ее за руку.
— Стой, я есть хочу. Накорми сперва, потом уж спать лягу.
— Платить чем будешь? У тебя ведь ни гроша за душой.
— Вот душой и расплачусь, — пошутил Прошка и тут же прикусил язык, это ж надо ляпнуть такое!
— Сговорились, — хлопнула в ладони Гулара, и свечи вспыхнули ярче.
Лишь теперь удалось разглядеть старуху получше.
Та оказалась карга каргой: нос крючком, глаза злющие, желтый зуб изо рта торчит. Волосы и вовсе ровно пакля мукой присыпанная. Одежонка — чисто рвань.
Хотел уж было сплюнуть трижды через левое плечо, да корчмарка ткнула грязным пальцем в нос.
— Накормить-то накормлю. Да беда, очаг погас. Раз денег нет, сходи на двор, наруби дров, да принеси. Тогда и поешь.
Прошка лишь усмехнулся да пригрозил ножом.
— Больно ты хитрая. Я выйду, а ты дверь запрешь? Нет, ведьма старая, сама дров принеси.
Та лишь недобро ухмыльнулась и вышал. Вскоре со двора донеслись частые удары топора, а чуть позже вернулась и старуха с охпакой дров. Она бросила в очаг несколько поленьев и те ярко вспыхнули.
Прошка вздрогнул, он не видел чтобы корчмарка разжигала огонь. Хотел уже было спросить как той удалось такое, когда с улицы вновь раздилось частое тюканье топора. У Прошки волосы встали дыбом.
— Это чего там? — взвизгнул он, осеняя себя крестным знамением.
Старуха скривилась, но ответила спокойно:
— То слуга мой, Хасан. Он в сарае спит. Ты ешь, не бойся, — и бросила на стол грязную тарелку с дымящимся мясом.
— Что это? — принюхался Прошка к странному запаху.
Волк прыгнул вперед и принялся рвать зубами живот своей законной добычи. Он продолжал рычать и не сводил с человека взгляд, но напасть не решался.
Едва Прошка почувствовал, что голод и жажда отступают, он оторвался от раны.
Хватит, нельзя сразу набивать живот. Иначе только хуже выйдет. Лучше взять с собой в дорогу немного мяса.
Рука с ножом потянулась, как вдруг раздался волчий вой. Совсем близко. И еще один, и еще.
Прошка вскочил и с новыми силами бросился к дороге. Теперь, когда голод и жажда больше не угрожают, главное безопасный ночлег.
Солнце опустилось за горизонт, и отчаяние уже заполнило душу, когда вдали затемнело жилье, из окна которого лился свет.
Подгоняемый леденящим душу воем Прошка поднажал изо всех сил, но манящая цель, казалось совсем не приближалась.
Наконец, когда уже совершенно стемнело он оказался перед невысоким каменным забором, за которым высилась изба. У ворот торчали два шеста, один из которых украшал человеческий череп.
На миг охватила жуть, но в жизни довелось повидать всякого, да и деваться-то было некуда, и Прошка постучал в ворота.
Удары гулко разнеслись по округе, и враз наступила тишина. Смолк волчий вой, перестали кричать ночные птицы, затихли цикады. Только в доме казалось ничего не слышали.
Прошка хотел уже было перелезть невысокий каменный забор, когда пронзительно скрипнула дверь, и в прямоугольнике света появился черный силуэт.
— Кого там черти несут? — прохрипел старческий голос.
— Мне бы переночевать.
— А деньги на постой есть?
— Найдется, — легко соврал Прошка, думая лишь о безопасной постели.
Старуха тяжело дыша приблизилась и отперла ворота, но внутрь не пустила.
— Деньгу покажи, — потребовала она, загораживая проход.
Прошка выхватил нож и прижал к дряблому горлу.
— Вот моя деньга!
Бабка даже не дрогнула. Сверкнула глазами, аж мороз по коже, буркнула:
— Ну, коли так, заходи, лихой человек, — и заковыляла к дому.
Войдя, Прошка настороженно огляделся.
Две свечи скудно освещали мрачную комнату, центр которой занимал большой грязный стол, с остатками еды на нем. В дальнем углу расположился каменный очаг с закопченным казанком над едва тлеющими углями. В другом углу стояла грубая метла. За ветхой перегородкой, отгородившей часть помещения, виднелся низкий топчан. Груды тряпья на нем указывали, что это старухина постель.
Икон в избе не было и Прошка нахмурился, крепче сжимая нож.
— А где святые образа? — спросил он, не сводя глаз со старухи.
Та сплюнула на пол.
— Мне ваш бог ни к чему. Я ногайка. Хочешь молиться — молись, мне без разницы.
Прошка перехватил нож в левую руку и трижды осенил себя крестным знамением, затем спросил:
— Тебя как зовут? И что это за место?
— Я корчмарка Гулара, а место это прозывают Черной корчмой потому, что на пепелище поставлена. Спать можешь на скамье или на полу.
Старуха собралась было уходить, но Прошка схватил ее за руку.
— Стой, я есть хочу. Накорми сперва, потом уж спать лягу.
— Платить чем будешь? У тебя ведь ни гроша за душой.
— Вот душой и расплачусь, — пошутил Прошка и тут же прикусил язык, это ж надо ляпнуть такое!
— Сговорились, — хлопнула в ладони Гулара, и свечи вспыхнули ярче.
Лишь теперь удалось разглядеть старуху получше.
Та оказалась карга каргой: нос крючком, глаза злющие, желтый зуб изо рта торчит. Волосы и вовсе ровно пакля мукой присыпанная. Одежонка — чисто рвань.
Хотел уж было сплюнуть трижды через левое плечо, да корчмарка ткнула грязным пальцем в нос.
— Накормить-то накормлю. Да беда, очаг погас. Раз денег нет, сходи на двор, наруби дров, да принеси. Тогда и поешь.
Прошка лишь усмехнулся да пригрозил ножом.
— Больно ты хитрая. Я выйду, а ты дверь запрешь? Нет, ведьма старая, сама дров принеси.
Та лишь недобро ухмыльнулась и вышал. Вскоре со двора донеслись частые удары топора, а чуть позже вернулась и старуха с охпакой дров. Она бросила в очаг несколько поленьев и те ярко вспыхнули.
Прошка вздрогнул, он не видел чтобы корчмарка разжигала огонь. Хотел уже было спросить как той удалось такое, когда с улицы вновь раздилось частое тюканье топора. У Прошки волосы встали дыбом.
— Это чего там? — взвизгнул он, осеняя себя крестным знамением.
Старуха скривилась, но ответила спокойно:
— То слуга мой, Хасан. Он в сарае спит. Ты ешь, не бойся, — и бросила на стол грязную тарелку с дымящимся мясом.
— Что это? — принюхался Прошка к странному запаху.
Страница 2 из 4
