Коршун камнем упал в траву. Через миг он уже поднимался в небо сжимая в когтях беспомощную добычу. Седой чумак, прозванный за мясистый нос Грушей, провел птицу взглядом, сплюнул и повернулся к спутнику…
Добавить в моё избранное
12 мин, 6 сек 19645
— Турама, — ответила корчмарка и хлопнула рядом невесть откуда взявшуюся кружку.
— А это кумыс.
Еда оказалась сладкой и сильно перченой, а напиток соленым и хмельным. Вскоре живот отяжелел, а глаза начали слипаться. Накатил зевота. Не успел третий раз перекрестить рот, подошла Гулара и бросила на колени засаленное рядно.
— Вот одеяло. Ложись где хочешь, — буркнула она и направилась в отгороженную часть.
Прошка лег, на скамью, укрылся, положил кулак под голову и закрыл глаза.
Эх, бесславно закончился поход за добычей. Вся боярская дружина полегла в татарской засаде. Хорошо речка рядом была, только в ней и спасся. Куртку добрую, меч, сапоги новые, все пришлось бросить, потому как жизнь дороже. Только нож и остался. Вот и весь дуван. Где золото, где самоцветные каменья, где дорогие шелка, что боярин обещал?
Нет ничего. И куда теперь с пустыми руками? Разве только в холопы податься или грабежом промышлять.
Прошка скрипнул зубами, проклиная день, когда поддался на уговоры бойкого боярина.
И разбойная жизнь опасна и холопская не мед. Хоть так хоть эдак, а хрен редьки не слаще. Вот добыли бы золотишка да серебра… До ушей донеслось тихое бряцание.
Прошка замер, насторожился, открыл глаза.
Звенело за перегородкой.
Он тихонько поднялся, на носках подошел и осторожно заглянул в отгороженную часть, где обитала старуха.
Та скрючившись на топчане считала золотые монеты и складывала их в огромный кошель.
От увиденного перехватило дыхание, в ушах зашумело.
Это сколько же там золота? Да на такие деньги любой холоп боярином может стать. Земель прикупить, холопов набрать. Дружину свою. Жену найти родовитую.
Дерзкие мысли кружили голову, а разум отказывался верить глазам.
И откуда у старой ведьмы в дикой глуши столько добра? Не шибко-то много у нее постояльцев. Не иначе путников одиноких грабит. Дождется пока уснут и ножом по горлу, а денежку в кошель. А коли сама не справится, так слуга ее Хасан подсобит несчастных угробить. Может потому и пересчитывает скарб карга старая, что уже на его, Прошкины деньги нацелилась?
И ведь сказал же проклятой, что нет ни гроша. Не уж-то не верит? А может она путников татарам да ногайцам в рабство продает? Может уже прикидывает сколько выручит за него?
Не успела страшная мысль угнездиться в голове, как старуха завязал кошель, сунула под тряпье в изголовье и задула свечу.
Прошка стоял, затаившись, и ждал, что же дальше будет делать старая карга. Сама набросится на спящего или позовет слугу на помощь?
Вскоре раздался старушечий храп.
Неужели спит и не задумала коварства? А может притворяется и ждет, пока Хасан татар приведет? А сама лишь сокровища сторожит?
Воспоминание о полном кошеле золотых кругляшей заставило замереть сердце. Во рту пересохло и Прошка облизал губы.
Доброму человеку тех денег хватило бы на всю жизнь, да и детям осталось бы. А проклятая ногайка лишь копит, да считает, а после в землю закопает, что бы никому не досталось. Сгубит сокровище, одним словом. А может умыкнуть кошель, да и деру, пока не явились татары?
Прошка вытер вспотевшие ладони о портки, ухватил половчее нож и осторожно шагнул за перегородку — следовало торопиться, кто знает, когда явится Хасан.
Свет полной луны, что едва пробивался через неплотно закрытые ставни, не мог разогнать тьму, и пришлось приблизиться вплотную к топчану, чтобы разглядеть где и как лежит корчмарка.
С гулко бухающим сердцем Прошка сунул руку в изголовье и нащупал кошель. Миг постоял недвижно, чувствуя, как по спине струится пот, затем осторожно потянул на себя.
Храп старухи прервался.
Прошка замер, живот свело в холодный узел, рука крепче сжала нож.
Карга завозилась на постели, чихнула и вновь захрапела.
Прошка перевел дыхание и вновь потянул к себе сокровище. Вскоре он уже крался к выходу, прижимая к груди увесистый кошель.
До двери оставалось не более двух шагов, когда на ее фоне возник темный силуэт и раздался насмешливый старушечий голос:
— А куда это ты собрался с моим золотом, вор?
У Прошки подогнулись ноги, кошель вдруг стал неподъемным.
И как проклятая карга смела обогнать его? Ведьма, не иначе ведьма! Нужно вырываться или пропала душа его, горемычная.
Старуха тем временем продолжала, недобро сверкая глазами:
— Ты уже пообещал свою душу за мое угощение. Теперь ты мой до скончания века. Отдай золото и ложись спасть!
— Не дождешься, проклятая! — воскликнул Прошка, рванулся вперед и вонзил нож в тощую грудь.
В горле корчмарки булькнуло, глаза закатились и она рухнула на пол бесформенной кучей.
Прошка сунул нож в рот, чувствуя губами тошнотворно вонючую кровь, отпер засов и бросился к воротам.
— А это кумыс.
Еда оказалась сладкой и сильно перченой, а напиток соленым и хмельным. Вскоре живот отяжелел, а глаза начали слипаться. Накатил зевота. Не успел третий раз перекрестить рот, подошла Гулара и бросила на колени засаленное рядно.
— Вот одеяло. Ложись где хочешь, — буркнула она и направилась в отгороженную часть.
Прошка лег, на скамью, укрылся, положил кулак под голову и закрыл глаза.
Эх, бесславно закончился поход за добычей. Вся боярская дружина полегла в татарской засаде. Хорошо речка рядом была, только в ней и спасся. Куртку добрую, меч, сапоги новые, все пришлось бросить, потому как жизнь дороже. Только нож и остался. Вот и весь дуван. Где золото, где самоцветные каменья, где дорогие шелка, что боярин обещал?
Нет ничего. И куда теперь с пустыми руками? Разве только в холопы податься или грабежом промышлять.
Прошка скрипнул зубами, проклиная день, когда поддался на уговоры бойкого боярина.
И разбойная жизнь опасна и холопская не мед. Хоть так хоть эдак, а хрен редьки не слаще. Вот добыли бы золотишка да серебра… До ушей донеслось тихое бряцание.
Прошка замер, насторожился, открыл глаза.
Звенело за перегородкой.
Он тихонько поднялся, на носках подошел и осторожно заглянул в отгороженную часть, где обитала старуха.
Та скрючившись на топчане считала золотые монеты и складывала их в огромный кошель.
От увиденного перехватило дыхание, в ушах зашумело.
Это сколько же там золота? Да на такие деньги любой холоп боярином может стать. Земель прикупить, холопов набрать. Дружину свою. Жену найти родовитую.
Дерзкие мысли кружили голову, а разум отказывался верить глазам.
И откуда у старой ведьмы в дикой глуши столько добра? Не шибко-то много у нее постояльцев. Не иначе путников одиноких грабит. Дождется пока уснут и ножом по горлу, а денежку в кошель. А коли сама не справится, так слуга ее Хасан подсобит несчастных угробить. Может потому и пересчитывает скарб карга старая, что уже на его, Прошкины деньги нацелилась?
И ведь сказал же проклятой, что нет ни гроша. Не уж-то не верит? А может она путников татарам да ногайцам в рабство продает? Может уже прикидывает сколько выручит за него?
Не успела страшная мысль угнездиться в голове, как старуха завязал кошель, сунула под тряпье в изголовье и задула свечу.
Прошка стоял, затаившись, и ждал, что же дальше будет делать старая карга. Сама набросится на спящего или позовет слугу на помощь?
Вскоре раздался старушечий храп.
Неужели спит и не задумала коварства? А может притворяется и ждет, пока Хасан татар приведет? А сама лишь сокровища сторожит?
Воспоминание о полном кошеле золотых кругляшей заставило замереть сердце. Во рту пересохло и Прошка облизал губы.
Доброму человеку тех денег хватило бы на всю жизнь, да и детям осталось бы. А проклятая ногайка лишь копит, да считает, а после в землю закопает, что бы никому не досталось. Сгубит сокровище, одним словом. А может умыкнуть кошель, да и деру, пока не явились татары?
Прошка вытер вспотевшие ладони о портки, ухватил половчее нож и осторожно шагнул за перегородку — следовало торопиться, кто знает, когда явится Хасан.
Свет полной луны, что едва пробивался через неплотно закрытые ставни, не мог разогнать тьму, и пришлось приблизиться вплотную к топчану, чтобы разглядеть где и как лежит корчмарка.
С гулко бухающим сердцем Прошка сунул руку в изголовье и нащупал кошель. Миг постоял недвижно, чувствуя, как по спине струится пот, затем осторожно потянул на себя.
Храп старухи прервался.
Прошка замер, живот свело в холодный узел, рука крепче сжала нож.
Карга завозилась на постели, чихнула и вновь захрапела.
Прошка перевел дыхание и вновь потянул к себе сокровище. Вскоре он уже крался к выходу, прижимая к груди увесистый кошель.
До двери оставалось не более двух шагов, когда на ее фоне возник темный силуэт и раздался насмешливый старушечий голос:
— А куда это ты собрался с моим золотом, вор?
У Прошки подогнулись ноги, кошель вдруг стал неподъемным.
И как проклятая карга смела обогнать его? Ведьма, не иначе ведьма! Нужно вырываться или пропала душа его, горемычная.
Старуха тем временем продолжала, недобро сверкая глазами:
— Ты уже пообещал свою душу за мое угощение. Теперь ты мой до скончания века. Отдай золото и ложись спасть!
— Не дождешься, проклятая! — воскликнул Прошка, рванулся вперед и вонзил нож в тощую грудь.
В горле корчмарки булькнуло, глаза закатились и она рухнула на пол бесформенной кучей.
Прошка сунул нож в рот, чувствуя губами тошнотворно вонючую кровь, отпер засов и бросился к воротам.
Страница 3 из 4
