Я иду по улице, мягко ступаю по ковру из опавших — зеленых! желтых! красных! — листочков. Деревья вдоль дороги приветливо шелестят куцыми кронами, фонарные столбы тянутся ввысь, плавно изгибая лебединые шеи и доверчиво заглядывая в лицо круглыми светящимися глазами.
Добавить в моё избранное
5 мин, 22 сек 17982
— толкаю дверь: слышен легкий хруст.
— Открывай, Ленка, ты меня знаешь.
Войдя в прихожую, несильно бью ее по щекам: голова смешно мотается на плечах. Она слабо сопротивляется, взмахивает руками… задевая и сбрасывая на пол очки.
— Шалава! Проститутка! — ухватив Ленку за волосы, вминаю ее в полусорванную с петель дверь.
— Мразь! Как ты смеешь трахаться с кем-то, кроме меня?
— У-у, — воет она, с трудом разлепляя разбитые в кровь губы.
— Гадина! — и я с силой ударяю ее о вешалку… Поднимаю очки. Надеваю — ага, что за уморительную рожу скорчила эта Ленка! Голова набок, язык высунут.
— Дразнишься, да? — бережно подхватываю девушку на руки и несу в зал. Опускаю на диван, приглядываюсь внимательно: Ленка-то измазала лицо вишневым вареньем, вот неряха!
— Эй, есть кто? — спрашиваю.
В углу намечается робкое шевеление. Голый волосатый мужик лет тридцати пяти стыдливо прикрывает руками причинное место, боязливо косится на меня.
— Карлсон, — констатирую, — пожиратель варенья. Глянь, как Ленка испачкалась.
Он смотрит и начинает тонко скулить, отступая к балкону.
— Будешь прыгать? — спрашиваю.
— Нет… — шепчет незадачливый любовник.
— Пожалуйста… — Будешь, — с нажимом повторяю я.
— Это же весело. В анекдотах всегда прыгают с балкона. Ну?
— В-высоко.
— Из его глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки, текут слезы.
— Ты мне мозги не канифоль! — рявкаю.
— Коз-зел! Давай на счет «три». Резче! Пошел!
— А-а-а!
Зажимаю уши ладонями: ну нельзя, нельзя столь пронзительно орать. Всех, наверно, перебудил.
Выхожу на балкон. Да-а, девятый этаж, это вам не два пальца… Мужика нигде не видно, надо полагать, ушел.
Сажусь на диван рядом с Ленкой; провожу пальцем по размазанному на ее лице варенью, пробую. Нет, не вишневое, другое какое-то. Квартирка эта, как и у Наташки, — маленькая, уютная, в ней приятно находиться. А торшер в углу с голубым матерчатым абажуром навевает сладкую дрему, роняя на стены мазки синего, точно море в ясную солнечную погоду, света.
Хорошо! Боже мой, хорошо-то как!
Немного опускаю очки, вглядываюсь.
Грязные обшарпанные обои, пыльная люстра, труп со свернутой шеей. Из уголка рта еще сочится кровь: медленно, тягуче. Брр! Надеваю очки.
Хор-рошо!
Ах да, совсем забыл: я практически постоянно хожу в очках. Со зрением у меня полный порядок, не думайте, просто люблю стильные вещицы. Я купил их (снимаю, протираю подолом рубахиќ) у одного черножопого ублюдка в подземном переходе. Это чмо, б… дь, хотело сто баксов. «Единственные в своем роде, неповторимые»… — гнусавило чмо. Иди на х…! — сказал я (надеваю очки). Может, скосишь немножко? — и улыбнулся. Мы сошлись на восьмидесяти.
Довольно забавно наблюдать, как очки подменяют одну картинку — другой, плохую — хорошей. К этому быстро привыкаешь. Чем-то похоже на наркотик. Нож в руках гопника превращается в леденец, «колеса» оборачиваются невинными мятными конфетами, кровь — вареньем… Я никогда не снимаю их. По крайней мере — надолго. Зачем? Ведь если смотреть через розовые очки, мир выглядит таким прекрасным!
— Открывай, Ленка, ты меня знаешь.
Войдя в прихожую, несильно бью ее по щекам: голова смешно мотается на плечах. Она слабо сопротивляется, взмахивает руками… задевая и сбрасывая на пол очки.
— Шалава! Проститутка! — ухватив Ленку за волосы, вминаю ее в полусорванную с петель дверь.
— Мразь! Как ты смеешь трахаться с кем-то, кроме меня?
— У-у, — воет она, с трудом разлепляя разбитые в кровь губы.
— Гадина! — и я с силой ударяю ее о вешалку… Поднимаю очки. Надеваю — ага, что за уморительную рожу скорчила эта Ленка! Голова набок, язык высунут.
— Дразнишься, да? — бережно подхватываю девушку на руки и несу в зал. Опускаю на диван, приглядываюсь внимательно: Ленка-то измазала лицо вишневым вареньем, вот неряха!
— Эй, есть кто? — спрашиваю.
В углу намечается робкое шевеление. Голый волосатый мужик лет тридцати пяти стыдливо прикрывает руками причинное место, боязливо косится на меня.
— Карлсон, — констатирую, — пожиратель варенья. Глянь, как Ленка испачкалась.
Он смотрит и начинает тонко скулить, отступая к балкону.
— Будешь прыгать? — спрашиваю.
— Нет… — шепчет незадачливый любовник.
— Пожалуйста… — Будешь, — с нажимом повторяю я.
— Это же весело. В анекдотах всегда прыгают с балкона. Ну?
— В-высоко.
— Из его глаз, оставляя на щеках мокрые дорожки, текут слезы.
— Ты мне мозги не канифоль! — рявкаю.
— Коз-зел! Давай на счет «три». Резче! Пошел!
— А-а-а!
Зажимаю уши ладонями: ну нельзя, нельзя столь пронзительно орать. Всех, наверно, перебудил.
Выхожу на балкон. Да-а, девятый этаж, это вам не два пальца… Мужика нигде не видно, надо полагать, ушел.
Сажусь на диван рядом с Ленкой; провожу пальцем по размазанному на ее лице варенью, пробую. Нет, не вишневое, другое какое-то. Квартирка эта, как и у Наташки, — маленькая, уютная, в ней приятно находиться. А торшер в углу с голубым матерчатым абажуром навевает сладкую дрему, роняя на стены мазки синего, точно море в ясную солнечную погоду, света.
Хорошо! Боже мой, хорошо-то как!
Немного опускаю очки, вглядываюсь.
Грязные обшарпанные обои, пыльная люстра, труп со свернутой шеей. Из уголка рта еще сочится кровь: медленно, тягуче. Брр! Надеваю очки.
Хор-рошо!
Ах да, совсем забыл: я практически постоянно хожу в очках. Со зрением у меня полный порядок, не думайте, просто люблю стильные вещицы. Я купил их (снимаю, протираю подолом рубахиќ) у одного черножопого ублюдка в подземном переходе. Это чмо, б… дь, хотело сто баксов. «Единственные в своем роде, неповторимые»… — гнусавило чмо. Иди на х…! — сказал я (надеваю очки). Может, скосишь немножко? — и улыбнулся. Мы сошлись на восьмидесяти.
Довольно забавно наблюдать, как очки подменяют одну картинку — другой, плохую — хорошей. К этому быстро привыкаешь. Чем-то похоже на наркотик. Нож в руках гопника превращается в леденец, «колеса» оборачиваются невинными мятными конфетами, кровь — вареньем… Я никогда не снимаю их. По крайней мере — надолго. Зачем? Ведь если смотреть через розовые очки, мир выглядит таким прекрасным!
Страница 2 из 2
