Иногда мне кажется, что мои мечты и видения это не просто вымысел и рефлексия блуждающего самое в себе сознания. Уже много лет я вижу один и тот же сон о Земле. Я вижу ее, голубую, зеленую, с красивыми городами, где нет ни души, но которые украшены величественными соборами, церквями, полуразвалившимися замками и дворцами.
Добавить в моё избранное
24 мин, 36 сек 2610
Зачем тебе тогда знать, что ты был человеком? — спросил я и почувствовал, что мои ноги от самых кончиков пальцев начинали дрожать. Я посмотрел на своего друга и увидел, что с ним тоже происходило что-то странное.
— Ты ничего не чувствуешь? — поинтересовался я.
— Мне кажется, я выхожу из своего тела, — ответил он, слегка удивленно и в то же время испуганно.
Я слышал его тихий, вибрирующий голос и сам ощущал дрожь уже по всему телу, и даже больше — я не чувствовал ног. Я увидел, что потолок стал заметно ниже, и лампа над столом уже мешала глядеть на расширенные, немигающие глаза друга. Он словно оцепенел и смотрел не на меня, а куда-то вниз, где… сидело мое тело! Несомненно, это был я, только со стороны. Надо сказать, что с такого ракурса я себя никогда не видел. Смешная макушка, длинные, закрывающие лицо волосы, острые, худые плечи, тонкие ноги. Мое туловище вдавилось в спинку старого дивана, руки беспомощно лежали по бокам ладонями вверх. Я попробовал пролететь немного под потолком, и мне это удалось. «Как во сне!» — радостно подумал я, но в это время друг вскочил, начал трясти меня за плечи и бить по щекам, беззвучно раскрывая рот. Потом он бросил меня и выбежал на улицу. Я полетел за ним, держась чуть выше, чтобы не задеть провода. Вдалеке мелькал из стороны в сторону фонарик, освещая то маленький пятачок на тропинке, то кусты по краям участков, вот он выхватил из темноты бегущую фигурку моего друга, и вместе с ним добежал до двух старушек. Они заторопились к домику, и впереди с фонарем бежал он. Я влетел вместе с ними в нашу комнатку, где не изменилось ничего, кроме моего положения — я полулежал, накренившись набок, как плюшевая обезьянка. Мне почему-то стало смешно, но потом я увидел, как присела на пол тетка, хватаясь за сердце. Соседка стала что-то говорить другу, он быстро надел куртку и побежал в город. Я, не мешкая, полетел за ним. Он летел через поле, натыкаясь на кочки, выбоины, едва не падая в траву. Краем рукава на бегу вытирал слезы. Он добежал до моего дома и позвонил. Все, что было потом, рассказывать очень трудно. Сначала я понял, что случилось страшное — я не смог проснуться, ведь я думал, что это сон. Я стал мучительно вертеться, жмуриться, таращить глаза и трясти головой, я взлетал и падал, но никак не мог достать до земли, почувствовать ее твердь. Я бросил своего друга и полетел обратно, но там уже стоял РАФик скорой, и двое в белых халатах несли что-то. Я спустился и увидел себя с расстегнутой рубашкой на носилках, голова моя беспомощно болталась в такт шагам. Позади шли тетка и ее соседка, обе что-то на ходу говорили врачам. Я попытался занять свое привычное место, но тело меня не слушалось. Бывало, во сне затекала рука, и я испытывал ощущение чего-то лишнего, лежащего рядом, и старательно и торопливо массировал тяжелую, бесчувственную конечность. Теперь я не чувствовал тела вообще, оно не пускало меня внутрь. Я лежал на нем, словно покрывало, старался мысленно ощутить его, пошевелить хоть кончиком мизинца — ничего! Все безуспешно. Страшный сон не кончался. Мною овладело такое отчаяние, какое я не испытывал даже когда умерла бабушка. Мне теперь по-настоящему стало жалко себя, и я с горечью вспомнил наш недавний разговор. Какой же я самонадеянный болван, решивший испытать свои предположения! Вот друг оказался умнее, он теперь живой. То есть это я теперь мертвый, а он остался там, в материальном мире. Я не ощущал его материальность — мои чувства стали только мыслями. Отныне я смогу только вспоминать и представлять чувства. Я внимательно посмотрел на свое лицо — на его странное выражение — брови остались слегка вздернутыми, как-будто я удивлялся чему-то. Мой нелепый портрет дополнял полуоткрытый рот. Даже пока друг тормошил меня, пытаясь привести в чувства, эта маска не сошла с моего лица. Невидимые слезы капали на него. Это были мои воображаемые слезы, но горечь, заполнявшая меня, была все-таки подлинной. Казалось, она разлилась по траве, как утренний туман. Скорая уехала, а я остался сидеть в холодной росе, глядя как рассвет отражается в ее каплях.
Я долго не решался прийти, то-есть прилететь домой. Мне было и стыдно и страшно увидеть все то, что сопровождает последние три дня бренного тела на земле. Стыдно потому, что поступил я как несмышленыш, решивший полюбопытствовать там, где стоило быть более предусмотрительным. Однажды со мною случилось что-то похожее, когда я засунул и не смог вытащить палец из отверстия в платяном шкафу, и меня, шестнадцатилетнего детину, выпиливал из капкана хирург. Страшно потому, что я знал о том мрачном заведении, о котором мы только рассказывали анекдоты. Я решил, что туда я ни за что не пойду, то есть не полечу… э нет, не попаду. Пусть там делают что хотят с моим бедным телом, пусть ищут что хотят. Все равно они не узнают настоящую причину того, что со мной случилось. Все остальное было не так страшно, в смысле животного страха, но тем не менее, очень тяжело морально.
— Ты ничего не чувствуешь? — поинтересовался я.
— Мне кажется, я выхожу из своего тела, — ответил он, слегка удивленно и в то же время испуганно.
Я слышал его тихий, вибрирующий голос и сам ощущал дрожь уже по всему телу, и даже больше — я не чувствовал ног. Я увидел, что потолок стал заметно ниже, и лампа над столом уже мешала глядеть на расширенные, немигающие глаза друга. Он словно оцепенел и смотрел не на меня, а куда-то вниз, где… сидело мое тело! Несомненно, это был я, только со стороны. Надо сказать, что с такого ракурса я себя никогда не видел. Смешная макушка, длинные, закрывающие лицо волосы, острые, худые плечи, тонкие ноги. Мое туловище вдавилось в спинку старого дивана, руки беспомощно лежали по бокам ладонями вверх. Я попробовал пролететь немного под потолком, и мне это удалось. «Как во сне!» — радостно подумал я, но в это время друг вскочил, начал трясти меня за плечи и бить по щекам, беззвучно раскрывая рот. Потом он бросил меня и выбежал на улицу. Я полетел за ним, держась чуть выше, чтобы не задеть провода. Вдалеке мелькал из стороны в сторону фонарик, освещая то маленький пятачок на тропинке, то кусты по краям участков, вот он выхватил из темноты бегущую фигурку моего друга, и вместе с ним добежал до двух старушек. Они заторопились к домику, и впереди с фонарем бежал он. Я влетел вместе с ними в нашу комнатку, где не изменилось ничего, кроме моего положения — я полулежал, накренившись набок, как плюшевая обезьянка. Мне почему-то стало смешно, но потом я увидел, как присела на пол тетка, хватаясь за сердце. Соседка стала что-то говорить другу, он быстро надел куртку и побежал в город. Я, не мешкая, полетел за ним. Он летел через поле, натыкаясь на кочки, выбоины, едва не падая в траву. Краем рукава на бегу вытирал слезы. Он добежал до моего дома и позвонил. Все, что было потом, рассказывать очень трудно. Сначала я понял, что случилось страшное — я не смог проснуться, ведь я думал, что это сон. Я стал мучительно вертеться, жмуриться, таращить глаза и трясти головой, я взлетал и падал, но никак не мог достать до земли, почувствовать ее твердь. Я бросил своего друга и полетел обратно, но там уже стоял РАФик скорой, и двое в белых халатах несли что-то. Я спустился и увидел себя с расстегнутой рубашкой на носилках, голова моя беспомощно болталась в такт шагам. Позади шли тетка и ее соседка, обе что-то на ходу говорили врачам. Я попытался занять свое привычное место, но тело меня не слушалось. Бывало, во сне затекала рука, и я испытывал ощущение чего-то лишнего, лежащего рядом, и старательно и торопливо массировал тяжелую, бесчувственную конечность. Теперь я не чувствовал тела вообще, оно не пускало меня внутрь. Я лежал на нем, словно покрывало, старался мысленно ощутить его, пошевелить хоть кончиком мизинца — ничего! Все безуспешно. Страшный сон не кончался. Мною овладело такое отчаяние, какое я не испытывал даже когда умерла бабушка. Мне теперь по-настоящему стало жалко себя, и я с горечью вспомнил наш недавний разговор. Какой же я самонадеянный болван, решивший испытать свои предположения! Вот друг оказался умнее, он теперь живой. То есть это я теперь мертвый, а он остался там, в материальном мире. Я не ощущал его материальность — мои чувства стали только мыслями. Отныне я смогу только вспоминать и представлять чувства. Я внимательно посмотрел на свое лицо — на его странное выражение — брови остались слегка вздернутыми, как-будто я удивлялся чему-то. Мой нелепый портрет дополнял полуоткрытый рот. Даже пока друг тормошил меня, пытаясь привести в чувства, эта маска не сошла с моего лица. Невидимые слезы капали на него. Это были мои воображаемые слезы, но горечь, заполнявшая меня, была все-таки подлинной. Казалось, она разлилась по траве, как утренний туман. Скорая уехала, а я остался сидеть в холодной росе, глядя как рассвет отражается в ее каплях.
Я долго не решался прийти, то-есть прилететь домой. Мне было и стыдно и страшно увидеть все то, что сопровождает последние три дня бренного тела на земле. Стыдно потому, что поступил я как несмышленыш, решивший полюбопытствовать там, где стоило быть более предусмотрительным. Однажды со мною случилось что-то похожее, когда я засунул и не смог вытащить палец из отверстия в платяном шкафу, и меня, шестнадцатилетнего детину, выпиливал из капкана хирург. Страшно потому, что я знал о том мрачном заведении, о котором мы только рассказывали анекдоты. Я решил, что туда я ни за что не пойду, то есть не полечу… э нет, не попаду. Пусть там делают что хотят с моим бедным телом, пусть ищут что хотят. Все равно они не узнают настоящую причину того, что со мной случилось. Все остальное было не так страшно, в смысле животного страха, но тем не менее, очень тяжело морально.
Страница 2 из 7
