Передать то, что я, ещё дошкольником, чувствовал в доме деда, когда ночью надо было сходить до туалета, очень не просто. Сказать, что было страшно — ничего не сказать. Сейчас от переживаний детства остались только воспоминания, те страхи оставили меня и уже никогда не возвращались. Но для меня маленького это было настоящим жизненным испытанием, которое я проходил снова и снова каждое лето с четырёх до семи лет.
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 12601
Мы часто гостили у своего дяди, младшего брата моей мамы, в посёлке Жешарт. Он всегда считал, что отцовский дом одинаково принадлежит как ему, так и ей. Наша многодетная семья часто пользовалась его гостеприимством, и тогда старый дом на неделю, а то и полторы наполнялся движением, топотом, детским смехом и плачем.
Днём это был дом как дом. Входящего встречала большая, уводящая сразу на высоту второго этажа от земли веранда, затем — маленький квадрат общего коридора. Из него одна дверь вела направо, в жилую часть с проходными кухней, гостиной и самой дальней и тёплой детской. Вторая дверь, слева, открывалась в хозчасть, огромный, казавшийся от своих размеров пустым неотапливаемый амбар, готически уходящий своими стенами ввысь под самый конёк крыши, с лестницей на открытый сеновал, расположенный над жилой частью. Обычный деревенский туалет-дырку, стараясь уберечь, по-видимому, жилую часть от неприятных запахов, дед расположил в самом дальнем углу амбара.
Ночью старый дом сразу становился загадочным и пугающим. Я не помню точно, когда и как случилось это впервые, но однажды родители отказали мне в ночном горшке — «Тебе четыре года! Уже здоровый мужик!» — и отправили в самостоятельный путь до туалета. Мне почему-то сразу стало не по себе, однако взрослые не стали прислушиваться к моему детскому хныканью, а лишь напомнили, что свет в хозчасти включается на верхней части косяка слева от входа.
Уже когда я выходил из жилой части в темноту общего коридора, по моей спине поползли первые противные мурашки. Небольшая, но тяжёлая утеплённая дверь напротив будто вспучивалась от напирающей из амбара тьмы. Я ярко представил себе, как открываю дверь, нащупываю непослушной рукой язычок древнего выключателя, в то время, как тьма обволакивает меня липким удушливым страхом, ближе, ближе… Наконец, нахожу, щелкаю, а свет, конечно, не включается. Тогда стремительно поднимающаяся волна страха начинала наполнять мои ноги свинцом, но это никак не укрепляло стенки моего мочевого пузыря. Выходить на улицу и писать в малинник было совсем западло, поэтому в этот момент я собирал всё своё мужество в маленький детский кулачок и шагал к злополучной двери.
Иногда всё проходило более-менее успешно. Но однажды, когда мне уже было почти семь, всё пошло именно так, как я себе представлял. Моя дрожащая рука напряжённо щелкала старым выключателем, а свет никак не хотел включаться. В этот момент я вдруг почувствовал сильное непреодолимое желание смотреть на стену напротив, как будто неведомая сила держит за подбородок и не даёт моргать. Темнота была осязаемой, липкой и холодной. Её можно было потрогать, как набрякшую от ледяной воды ткань. Я знал, там, в темноте висит огромная старая написанная маслом по холсту картина с женщинами в белых платьях, сидящих на берегу озера. Во тьме не было видно ни зги. Но я знал, что она там, и это было сродни маяку. Самое страшное, что голодная темнота в амбаре тоже знала обо мне, она чуяла меня, как не старался я быть тише… Наконец, свет загорелся. До туалета надо было преодолеть пару ступенек вверх, а затем пересечь по диагонали около двенадцати метров в темнеющий угол туалета. Несмотря на освещение, поворачиваться спиной к этой огромной комнате, где картина в четыре квадратных метра казалась вполне уместной, было не по себе. А ещё надо было повернуться, пройти обратно и выйти оттуда, предварительно с первого раза выключив свет.
Не знаю, сколько я это терпел, пока однажды не напрудил в постель. Меня, конечно, ругали, но меня поразила мамина реакция. Она будто бы была готова к чему-то подобному и наказала брату, который старше меня на четыре года, провожать меня в туалет, чему тот явно не обрадовался. Зато я уже в первую ночь узнал от него, что из детей нашей семьи я, возможно, единственный, кто не ходил в малинник.
Я стал осторожно выспрашивать. Уже тогда я узнал, что картину давным-давно нарисовал дед, но никто не знает, что его заставило нарисовать тех аристократок в белых, ещё дореволюционного покроя платьях… И это всё, что мне тогда удалось узнать. Только через несколько лет мама рассказала нам, что когда ей самой было семь, она точно так же, как я, боялась ходить в эту часть дома не только по ночам, но даже днём. И на то были самые веские причины… — Мама! Ты ничего не слышишь? У нас в доме кто-то плачет! — маленькая Лина была встревожена не на шутку. Уже несколько дней она слышала детский плач, но никто из взрослых не обращал на это совсем никакого внимания.
— Какой плач?! Не придумывай! — испуганно ответила мать.
— Пойдём, посмотрим! Может, там на сеновал кто-то забрался! — не унималась дочь.
Чтобы успокоить Лину, а заодно и себя моя бабушка Галина Степановна решилась-таки на проведение совместного осмотра дома. Дочь сразу же повела в амбар. Амбар, конечно, был пуст, однако, по словам девочки, здесь плач зазвучал ещё явственнее. Теперь она стала абсолютно уверена — плач идёт с сеновала.
Днём это был дом как дом. Входящего встречала большая, уводящая сразу на высоту второго этажа от земли веранда, затем — маленький квадрат общего коридора. Из него одна дверь вела направо, в жилую часть с проходными кухней, гостиной и самой дальней и тёплой детской. Вторая дверь, слева, открывалась в хозчасть, огромный, казавшийся от своих размеров пустым неотапливаемый амбар, готически уходящий своими стенами ввысь под самый конёк крыши, с лестницей на открытый сеновал, расположенный над жилой частью. Обычный деревенский туалет-дырку, стараясь уберечь, по-видимому, жилую часть от неприятных запахов, дед расположил в самом дальнем углу амбара.
Ночью старый дом сразу становился загадочным и пугающим. Я не помню точно, когда и как случилось это впервые, но однажды родители отказали мне в ночном горшке — «Тебе четыре года! Уже здоровый мужик!» — и отправили в самостоятельный путь до туалета. Мне почему-то сразу стало не по себе, однако взрослые не стали прислушиваться к моему детскому хныканью, а лишь напомнили, что свет в хозчасти включается на верхней части косяка слева от входа.
Уже когда я выходил из жилой части в темноту общего коридора, по моей спине поползли первые противные мурашки. Небольшая, но тяжёлая утеплённая дверь напротив будто вспучивалась от напирающей из амбара тьмы. Я ярко представил себе, как открываю дверь, нащупываю непослушной рукой язычок древнего выключателя, в то время, как тьма обволакивает меня липким удушливым страхом, ближе, ближе… Наконец, нахожу, щелкаю, а свет, конечно, не включается. Тогда стремительно поднимающаяся волна страха начинала наполнять мои ноги свинцом, но это никак не укрепляло стенки моего мочевого пузыря. Выходить на улицу и писать в малинник было совсем западло, поэтому в этот момент я собирал всё своё мужество в маленький детский кулачок и шагал к злополучной двери.
Иногда всё проходило более-менее успешно. Но однажды, когда мне уже было почти семь, всё пошло именно так, как я себе представлял. Моя дрожащая рука напряжённо щелкала старым выключателем, а свет никак не хотел включаться. В этот момент я вдруг почувствовал сильное непреодолимое желание смотреть на стену напротив, как будто неведомая сила держит за подбородок и не даёт моргать. Темнота была осязаемой, липкой и холодной. Её можно было потрогать, как набрякшую от ледяной воды ткань. Я знал, там, в темноте висит огромная старая написанная маслом по холсту картина с женщинами в белых платьях, сидящих на берегу озера. Во тьме не было видно ни зги. Но я знал, что она там, и это было сродни маяку. Самое страшное, что голодная темнота в амбаре тоже знала обо мне, она чуяла меня, как не старался я быть тише… Наконец, свет загорелся. До туалета надо было преодолеть пару ступенек вверх, а затем пересечь по диагонали около двенадцати метров в темнеющий угол туалета. Несмотря на освещение, поворачиваться спиной к этой огромной комнате, где картина в четыре квадратных метра казалась вполне уместной, было не по себе. А ещё надо было повернуться, пройти обратно и выйти оттуда, предварительно с первого раза выключив свет.
Не знаю, сколько я это терпел, пока однажды не напрудил в постель. Меня, конечно, ругали, но меня поразила мамина реакция. Она будто бы была готова к чему-то подобному и наказала брату, который старше меня на четыре года, провожать меня в туалет, чему тот явно не обрадовался. Зато я уже в первую ночь узнал от него, что из детей нашей семьи я, возможно, единственный, кто не ходил в малинник.
Я стал осторожно выспрашивать. Уже тогда я узнал, что картину давным-давно нарисовал дед, но никто не знает, что его заставило нарисовать тех аристократок в белых, ещё дореволюционного покроя платьях… И это всё, что мне тогда удалось узнать. Только через несколько лет мама рассказала нам, что когда ей самой было семь, она точно так же, как я, боялась ходить в эту часть дома не только по ночам, но даже днём. И на то были самые веские причины… — Мама! Ты ничего не слышишь? У нас в доме кто-то плачет! — маленькая Лина была встревожена не на шутку. Уже несколько дней она слышала детский плач, но никто из взрослых не обращал на это совсем никакого внимания.
— Какой плач?! Не придумывай! — испуганно ответила мать.
— Пойдём, посмотрим! Может, там на сеновал кто-то забрался! — не унималась дочь.
Чтобы успокоить Лину, а заодно и себя моя бабушка Галина Степановна решилась-таки на проведение совместного осмотра дома. Дочь сразу же повела в амбар. Амбар, конечно, был пуст, однако, по словам девочки, здесь плач зазвучал ещё явственнее. Теперь она стала абсолютно уверена — плач идёт с сеновала.
Страница 1 из 3
