Приближающийся праздник пытался растормошить давно наступившую календарную зиму. Мерцающие, липкие паутины гирлянд опутали большой безразличный город, заигрывая с бесснежным голым декабрем. Тот вяло отмахивался бесконечной оттепелью, спрыскивал дождем так и не увядшую зелень газонов, раскачивал шары на елках и большие нелепые фигуры надувных Дедов Морозов.
Добавить в моё избранное
18 мин, 52 сек 12522
Через пару минут они оба остановились над искореженным листом алюминия.
— Вот, Игорь Сергеич. Бортовой номер.
Кашин вопросительно взглянул на Борю.
— Этот борт пропал полгода назад.
Боря оказался прав. Это был именно первый пропавший вертолет. Обескураженный командир спасателей недоуменно шептал что-то себе под нос, затем, пряча взгляд, как нашкодивший подросток, кинул хмурому Кашину:
— Он пустой летел. Нет людей. Никого. Как Летучий голландец, мать его.
Боря произнес задумчиво:
— А ведь сегодня ровно полгода. Он пропал ровно шесть месяцев назад. Двадцатого июня… Да, Кашин очень хорошо помнил тот июнь. Вообще он не любил июнь. Да и в этом году первый месяц лета как-то не задался. Игорь много пил, обижал свою любовь, принося с работы плохое настроение, где шеф интенсивно колотил ни в чем не повинный стол громадным волосатым кулаком. А потом еще пара-тройка безумно загруженных суток, пропитанных работой, алкоголем, табаком и нервными срывами. Однажды он вдруг почувствовал, что не хочет идти домой, что почти ненавидит Её, и не испугался этого чувства. Неизвестно Что увидела Она в его глазах, когда Игорь всё же ввалился в квартиру, но утро встретило его одиночеством… Наутро шефу на стол легла пухлая папка. Еще через день дело передали в Москву, и Кашину было рекомендовано все забыть.
Крикунов аккуратно вел машину по проснувшемуся Невскому. Снега по-прежнему не было. Кашин, в строгом костюме, при галстуке, удивительно торжественный сегодня, молчал, отвечал невпопад на вопросы помощника. Коварно планировал собственную смерть. Эта ночь стала последней каплей. Один умный человек однажды сказал ему: самое главное в жизни — научиться ждать и терпеть… Ждать и терпеть… Ждать и терпеть… Никогда не думал, что это так сложно. А если уже нечего ждать, то зачем терпеть?
— Не нравитесь Вы мне последнее время, шеф. Я наблюдаю за Вами. Мне кажется, Вы на изломе. И я решил помочь. Я нашел квартиру, куда съехала Даша.
Кашин вздрогнул. Крикунов успел увидеть бешеные глаза шефа, и это предотвратило аварию. В момент остановки Боря уже вовсю судорожно хватал ртом воздух и быстро краснел. Игорь удобно держал своего помощника за горло, нависал и громко скрипел зубами.
— Кто!!! Кто тебе разрешал лезть в мою жизнь?! Кто разрешал нюхать мои мозги?! На изломе, говоришь? Да сейчас шея твоя на изломе, сынок! Пожалеть меня решил? Ты думаешь, я слабый? Ты думаешь, я сам не вытяну? — Боря захрипел. Кашин ослабил хватку, задумался и вдруг моментально остыл.
— Ты прав, я слабак. Впервые в жизни признаю это. Поехали.
— Куда? — рискнул уточнить Боря.
— К Даше.
Дверь открыла женщина за шестьдесят. Кашину подумалось: «Красивая женщина, как и Хорошая музыка, не имеет возраста, она просто красивая и всё». Она пристально посмотрела на мужчин, впустила в квартиру. Выслушала, молча пригласила в зал. Кашин повторил вопрос, не сводя глаз с портрета на стене. Женщина перехватила направление взгляда:
— Это я, — продолжила:
— не каждая бородавка в прошлом родинка… Даша мало у меня пожила. Да и какая это была жизнь?! Не спала почти, мучилась девка. То у окна сутками стоит, то сидит в стену смотрит. Ждала она кого-то. Уж очень ждала. Я однажды спросила: чего ждешь от него? Она: поступка, говорит, жду. Больше не стала её пытать. Понимаю. Сама такая… Ждала тоже. Дура.
Кашин нетерпеливо спросил:
— А сейчас она где?
Женщина поправила фартук:
— Да сидела вот так, сидела на кровати, потом встала на подоконник, да и выпорхнула птицею.
— Как?
— Да вот так, — женщина выпрямилась, развела руки, высоко подняла подбородок и, закрыв глаза, качнулась прямо на Крикунова. И так у нее это реалистично получилось, что тот вздрогнул.
— Вы будто регулярно так падаете.
— Нашелся, что сказать Боря.
— Да что ты про меня знаешь, мальчик? — закурила.
Кашин стоял бледный:
— Поступок… Поступок она ждала… Почему она оказалась способной на поступок, а я нет?! Трусость — это боязнь последствий. Но я не трус.
Он достал откуда-то из подмышки любимого Стечкина, улыбнулся кровожадно и решительно пошел к выходу.
— Сергеич, не отпущу! Не дури! — С надрывом орал Крикунов, соревнуясь с подъездным эхом и орошая кровью разбитого носа кафель пола. Он из последних сил держал за руки своего шефа и пытался отобрать пистолет. Кашин со словами «Да дай же ты мне умереть, сука долговязая!» периодически отводил голову и сильно бил ею в лицо Бори. Тот быстро терял силы, уже почти ничего не видел, но и рук не выпускал. Кашин исполински замахнулся еще раз, и тут погас свет… Как-то они с Дашей прогуливались по набережной лейтенанта Шмидта. И вдруг одно судно загудело протяжно, даже как-то по-коровьи обиженно… Звук был настолько низкий, что пробирал до костей.
— Вот, Игорь Сергеич. Бортовой номер.
Кашин вопросительно взглянул на Борю.
— Этот борт пропал полгода назад.
Боря оказался прав. Это был именно первый пропавший вертолет. Обескураженный командир спасателей недоуменно шептал что-то себе под нос, затем, пряча взгляд, как нашкодивший подросток, кинул хмурому Кашину:
— Он пустой летел. Нет людей. Никого. Как Летучий голландец, мать его.
Боря произнес задумчиво:
— А ведь сегодня ровно полгода. Он пропал ровно шесть месяцев назад. Двадцатого июня… Да, Кашин очень хорошо помнил тот июнь. Вообще он не любил июнь. Да и в этом году первый месяц лета как-то не задался. Игорь много пил, обижал свою любовь, принося с работы плохое настроение, где шеф интенсивно колотил ни в чем не повинный стол громадным волосатым кулаком. А потом еще пара-тройка безумно загруженных суток, пропитанных работой, алкоголем, табаком и нервными срывами. Однажды он вдруг почувствовал, что не хочет идти домой, что почти ненавидит Её, и не испугался этого чувства. Неизвестно Что увидела Она в его глазах, когда Игорь всё же ввалился в квартиру, но утро встретило его одиночеством… Наутро шефу на стол легла пухлая папка. Еще через день дело передали в Москву, и Кашину было рекомендовано все забыть.
Крикунов аккуратно вел машину по проснувшемуся Невскому. Снега по-прежнему не было. Кашин, в строгом костюме, при галстуке, удивительно торжественный сегодня, молчал, отвечал невпопад на вопросы помощника. Коварно планировал собственную смерть. Эта ночь стала последней каплей. Один умный человек однажды сказал ему: самое главное в жизни — научиться ждать и терпеть… Ждать и терпеть… Ждать и терпеть… Никогда не думал, что это так сложно. А если уже нечего ждать, то зачем терпеть?
— Не нравитесь Вы мне последнее время, шеф. Я наблюдаю за Вами. Мне кажется, Вы на изломе. И я решил помочь. Я нашел квартиру, куда съехала Даша.
Кашин вздрогнул. Крикунов успел увидеть бешеные глаза шефа, и это предотвратило аварию. В момент остановки Боря уже вовсю судорожно хватал ртом воздух и быстро краснел. Игорь удобно держал своего помощника за горло, нависал и громко скрипел зубами.
— Кто!!! Кто тебе разрешал лезть в мою жизнь?! Кто разрешал нюхать мои мозги?! На изломе, говоришь? Да сейчас шея твоя на изломе, сынок! Пожалеть меня решил? Ты думаешь, я слабый? Ты думаешь, я сам не вытяну? — Боря захрипел. Кашин ослабил хватку, задумался и вдруг моментально остыл.
— Ты прав, я слабак. Впервые в жизни признаю это. Поехали.
— Куда? — рискнул уточнить Боря.
— К Даше.
Дверь открыла женщина за шестьдесят. Кашину подумалось: «Красивая женщина, как и Хорошая музыка, не имеет возраста, она просто красивая и всё». Она пристально посмотрела на мужчин, впустила в квартиру. Выслушала, молча пригласила в зал. Кашин повторил вопрос, не сводя глаз с портрета на стене. Женщина перехватила направление взгляда:
— Это я, — продолжила:
— не каждая бородавка в прошлом родинка… Даша мало у меня пожила. Да и какая это была жизнь?! Не спала почти, мучилась девка. То у окна сутками стоит, то сидит в стену смотрит. Ждала она кого-то. Уж очень ждала. Я однажды спросила: чего ждешь от него? Она: поступка, говорит, жду. Больше не стала её пытать. Понимаю. Сама такая… Ждала тоже. Дура.
Кашин нетерпеливо спросил:
— А сейчас она где?
Женщина поправила фартук:
— Да сидела вот так, сидела на кровати, потом встала на подоконник, да и выпорхнула птицею.
— Как?
— Да вот так, — женщина выпрямилась, развела руки, высоко подняла подбородок и, закрыв глаза, качнулась прямо на Крикунова. И так у нее это реалистично получилось, что тот вздрогнул.
— Вы будто регулярно так падаете.
— Нашелся, что сказать Боря.
— Да что ты про меня знаешь, мальчик? — закурила.
Кашин стоял бледный:
— Поступок… Поступок она ждала… Почему она оказалась способной на поступок, а я нет?! Трусость — это боязнь последствий. Но я не трус.
Он достал откуда-то из подмышки любимого Стечкина, улыбнулся кровожадно и решительно пошел к выходу.
— Сергеич, не отпущу! Не дури! — С надрывом орал Крикунов, соревнуясь с подъездным эхом и орошая кровью разбитого носа кафель пола. Он из последних сил держал за руки своего шефа и пытался отобрать пистолет. Кашин со словами «Да дай же ты мне умереть, сука долговязая!» периодически отводил голову и сильно бил ею в лицо Бори. Тот быстро терял силы, уже почти ничего не видел, но и рук не выпускал. Кашин исполински замахнулся еще раз, и тут погас свет… Как-то они с Дашей прогуливались по набережной лейтенанта Шмидта. И вдруг одно судно загудело протяжно, даже как-то по-коровьи обиженно… Звук был настолько низкий, что пробирал до костей.
Страница 4 из 6
