О самое бессильное и позорное время в жизни моего народа… Венедикт Ерофеев Время до открытия магазинов. Татьяна усмехнулась, вспомнив, откуда это…
Добавить в моё избранное
6 мин, 22 сек 5463
Он уже полностью овладел собой. Бледность бесследно исчезла. Пот был промокнут белоснежным платком.
Его первые слова Татьяна не запомнила. Ни разу за все эти встречи. Это было странно, но не имело никакого значения. Какое значение имеют слова, когда вновь рядом эти глаза, эти губы, этот запах, пробивающийся сквозь запах хорошего французского — профессионал! — парфюма. Запах её мужчины. Её первого мужчины. Её единственного любимого мужчины.
Кто помнит в такую минуту про остальных, прошедших бесследно, несмотря на оставшуюся от одного из них дочь, и канувших в прошлое, в которое не канул только он — её мужчина.
У него тоже было много женщин, Татьяна безошибочно почувствовала это по его уверенным и точным движениям — когда после прогулки по городу, воспоминаний и долгих поцелуев на набережной широкой реки, холодной в эту пору года, тяжело несущей свои тёмно-синие воды к недалёкому морю, они прильнули друг к другу на узкой постели в мансардной комнате.
На круглом столике в тесной близости — здесь всё было близко, танина комната была маленькой и тесной — стояли два бокала, в одном из которых на дне остался кроваво-красный рубин недопитого вина.
И судорога прошла волной, вернулась, поднявшись, и снова хлынула к промежности, когда Таня, ощутив завершённую полноту акта любви, услышала в самом своём ухе так памятный ей выдох блаженства — и почувствовала на щеке упавшую капельку пота.
Упавшую с глубокой ямки над его верхней губой.
Он спросил о хозяйке квартиры. Она что-то ответила, задумавшись в этот момент о странном стечении умело выстроенных обстоятельств, в результате которых он никогда не встречался ни с хозяйкой этой мансарды, ни с, тем более, её экскурсантами.
Татьяна прямо спросила его — а если этого не делать?
Он встал, медленно достал папиросы, спички — посмотрел на неё, она отрицательно кивнула головой — закурил.
Долг.
Он должен.
Он не смотрел на Таню.
И поэтому трудно было понять, ей ли он говорил — или себе.
Он говорил, что он солдат. Что у него есть приказ. А ещё он говорил о том, что у него есть долг. Долг перед своим народом, долг перед своей страной, долг перед его погибшими товарищами. Которые не должны погибнуть напрасно. А выйдет, что они погибнут напрасно, если Победа не будет достигнута. Поэтому он должен сделать всё для Победы.
И тут он посмотрел на Таню.
Она поняла, что означает это 'всё'. И закрыла глаза.
Опять.
И на этот раз не получилось.
Татьяна лежала на постели, не поворачивая головы.
Хотя в первый раз — Татьяна прекрасно помнила это! — она перед самым выстрелом посмотрела на Женю.
Но никогда она не смотрела на него в этот момент во все другие разы.
И лишь в мгновение выстрела — или мгновением позже — она, задев столик с бокалами, судорожно выставила перед собой руку, словно защищаясь от летевшей пули.
Размножившей её голову, выплеснув наружу красный — смешанный с кровью — мозг.
И наступила тишина.
В которой ушёл Евгений, тщательно вытерев во всех возможных местах свои отпечатки пальцев и свернув ПББС со ствола пистолета.
В которой бесшумно схлопнулись створки Времени.
В которой чётко звучали слова хозяйки квартиры, рассказывающей очередной группе экскурсантов историю этой странной комнаты в мансарде Старого города, в которой каждый год, в один и тот же день начала осени, когда широкие воды недалеко протекающей в близкое море реки холодно-сини, на маленьком круглом столике — вплотную к кровати — разбивается бокал, до этого целый год стоявший целым, и на белой скатерти — словно брызги… Говорят — в этом месте своего рассказа хозяйка дома, который вернули её матери по реституции, всегда таинственно понижала голос — говорят, здесь в середине тридцатых годов прошлого века было совершено убийство очень красивой женщины. Убийца так и не был пойман.
Его первые слова Татьяна не запомнила. Ни разу за все эти встречи. Это было странно, но не имело никакого значения. Какое значение имеют слова, когда вновь рядом эти глаза, эти губы, этот запах, пробивающийся сквозь запах хорошего французского — профессионал! — парфюма. Запах её мужчины. Её первого мужчины. Её единственного любимого мужчины.
Кто помнит в такую минуту про остальных, прошедших бесследно, несмотря на оставшуюся от одного из них дочь, и канувших в прошлое, в которое не канул только он — её мужчина.
У него тоже было много женщин, Татьяна безошибочно почувствовала это по его уверенным и точным движениям — когда после прогулки по городу, воспоминаний и долгих поцелуев на набережной широкой реки, холодной в эту пору года, тяжело несущей свои тёмно-синие воды к недалёкому морю, они прильнули друг к другу на узкой постели в мансардной комнате.
На круглом столике в тесной близости — здесь всё было близко, танина комната была маленькой и тесной — стояли два бокала, в одном из которых на дне остался кроваво-красный рубин недопитого вина.
И судорога прошла волной, вернулась, поднявшись, и снова хлынула к промежности, когда Таня, ощутив завершённую полноту акта любви, услышала в самом своём ухе так памятный ей выдох блаженства — и почувствовала на щеке упавшую капельку пота.
Упавшую с глубокой ямки над его верхней губой.
Он спросил о хозяйке квартиры. Она что-то ответила, задумавшись в этот момент о странном стечении умело выстроенных обстоятельств, в результате которых он никогда не встречался ни с хозяйкой этой мансарды, ни с, тем более, её экскурсантами.
Татьяна прямо спросила его — а если этого не делать?
Он встал, медленно достал папиросы, спички — посмотрел на неё, она отрицательно кивнула головой — закурил.
Долг.
Он должен.
Он не смотрел на Таню.
И поэтому трудно было понять, ей ли он говорил — или себе.
Он говорил, что он солдат. Что у него есть приказ. А ещё он говорил о том, что у него есть долг. Долг перед своим народом, долг перед своей страной, долг перед его погибшими товарищами. Которые не должны погибнуть напрасно. А выйдет, что они погибнут напрасно, если Победа не будет достигнута. Поэтому он должен сделать всё для Победы.
И тут он посмотрел на Таню.
Она поняла, что означает это 'всё'. И закрыла глаза.
Опять.
И на этот раз не получилось.
Татьяна лежала на постели, не поворачивая головы.
Хотя в первый раз — Татьяна прекрасно помнила это! — она перед самым выстрелом посмотрела на Женю.
Но никогда она не смотрела на него в этот момент во все другие разы.
И лишь в мгновение выстрела — или мгновением позже — она, задев столик с бокалами, судорожно выставила перед собой руку, словно защищаясь от летевшей пули.
Размножившей её голову, выплеснув наружу красный — смешанный с кровью — мозг.
И наступила тишина.
В которой ушёл Евгений, тщательно вытерев во всех возможных местах свои отпечатки пальцев и свернув ПББС со ствола пистолета.
В которой бесшумно схлопнулись створки Времени.
В которой чётко звучали слова хозяйки квартиры, рассказывающей очередной группе экскурсантов историю этой странной комнаты в мансарде Старого города, в которой каждый год, в один и тот же день начала осени, когда широкие воды недалеко протекающей в близкое море реки холодно-сини, на маленьком круглом столике — вплотную к кровати — разбивается бокал, до этого целый год стоявший целым, и на белой скатерти — словно брызги… Говорят — в этом месте своего рассказа хозяйка дома, который вернули её матери по реституции, всегда таинственно понижала голос — говорят, здесь в середине тридцатых годов прошлого века было совершено убийство очень красивой женщины. Убийца так и не был пойман.
Страница 2 из 2
