Исповедь. Я не знаю, какого чёрта мы поехали в «Чайку» ночью. Пока фары Сашкиной«Нивы» выхватывали следы старой дороги, нам было весело. Весело было, когда заехали в распахнутые ржавые ворота лагеря — гипсовые пионеры с отбитыми наполовину лицами пристально следили за нами и скалились проволочными челюстями. Да что говорить — весело было до утра. Сашка на радостях, что наконец-то можно расслабиться, уработал бутылку водки и вырубился прямо на сцене летнего кинотеатра. Мы так и не узнали, что друг Горацио хотел от этой жизни.
Добавить в моё избранное
7 мин, 57 сек 19698
Мне стало стыдно, и я кинулся к ней, чтобы отвязать, но тут же шарахнулся назад: из её живота наискосок торчал толстый кол, с которого медленно капала кровь. Не знаю, кто с ней это сделал, но сила у него просто чудовищная. Я убежал. Мне было страшно. Я понял, что ей крышка. Мне было стыдно, я струсил, но мне было страшно, очень страшно. Я правда ничего не мог для неё сделать!
… Казалось, что за мной кто-то бежит. И снова этот невыносимый скрежет карусели! Я залетел в первое попавшееся строение — это была кухня. Как в духовку попал — даже горло перехватило от жара. Всё было пропитано густым сладким запахом. Я спрятался в подсобке, залез на верхнюю полку стеллажа. Лежал на животе и трясся, каждую секунду ожидая… Да я сам не знал, чего ожидать, и от этого было ещё страшнее. В какой-то момент я подумал, что сердце сейчас лопнет от напряжения. Мне стало невыносимо страшно. Страшно и обидно, что эта ересь происходит со мной. Я закусил кулак, чтобы ненароком не всхлипнуть, слёзы катились по щекам, и мерзко щекотало в носу.
И тут я услышал шаги.
Тяжёлые и редкие. Я не представлял, каким должно быть то, что производит такие шаги. Кровь застыла в жилах, она просто превратилась в лёд, который стал ломить всё тело, когда эти шаги стали приближаться. Шагам вторило шарканье, будто по полу тянули мешок. Я прирос к полке и зажал ладонями рот. Шаги… они остановились у самой двери. Казалось, что стук моего сердца слышен в радиусе нескольких километров. И тут дверь стала открываться. От ужаса я хотел закрыть глаза, но меня словно парализовало. Когда дверь открылась, из кухни повалил холод, такой, который проникает даже в мозг. Лёжа наверху, я смог рассмотреть огромный чан на плите, в котором кипела красная вязкая масса. Я тогда ещё подумал, что кому-то делать больше нечего, кроме как варить здесь вишнёвое варенье. Зато теперь я точно знал, откуда этот сладкий запах. Я смотрел, как масса в чане лениво выдувала большие пузыри, которые тут же лопались и на долю секунды оставляли под собой чёрную воронку. В эту минуту я услышал короткий удар, словно кто-то разрубил колоду. От страха и этого дурацкого сладкого запаха у меня комок подкатил к горлу. Холод усиливался, он медленно пожирал меня, заставляя тело цепенеть.
Очень захотелось спать, и я уже с трудом открывал глаза. Отключаясь, успел увидеть в чане вторую девчонку, ну, та, которая моя. Я не знал, была ли она мертва на тот момент, но надеялся, что да. Помню своё удивление, что у девчонки слишком умиротворённое лицо, будто её окунают в парное молоко, а не в кипяток. На лоб ей лилось что-то белое, из-за двери мне не видно, кто это делал. И вдруг её глаза открылись. В них стоял тот же ужас, что и у той, на карусели. Только теперь девчонка смотрела прямо на меня. Я почему-то представил, что она вытащит из вязкой массы руку и покажет на меня, но тут кто-то невидимый огромным черпаком перевернул её лицом вниз, и я увидел, что от девчонки осталась только голова.
… Сколько я пролежал в подсобке — не знаю. Очнулся на полу с дикой болью в ноге. Не знаю, может ушиб. Когда выбрался на улицу, подумал, что сошёл с ума. Я стоял посреди какого-то луна-парка. Вокруг меня носились дети, играла музыка, а рыжие клоуны зазывали всех в расписные шатры. Слева крутилась большая карусель, которую венчала безвкусно разукрашенная женская фигура в клоунском колпаке. Тут же, шаркая ногами о землю, висел кукольный человек, из которого при каждом метком ударе сыпались леденцы. Кого-то мне эта кукла напомнила… Я подошёл ближе и содрогнулся: это был Сашка. Его голова, пришитая грубыми стежками к туловищу, безвольно болталась от каждого удара. Я перевёл взгляд на женскую фигуру на карусели. По её раздутому лицу текли слёзы и оставляли размытые бороздки на дурацком гриме.
Рядом со мной остановилась девочка, совсем малышка. Она протянула вишнёвый леденец, выпавший из Сашки, и сказала: «Это вам, дедушка». Я попятился от неё. В голове творилось чёрт знает что. Господи, где я? Что здесь происходит? Внезапно перед моим лицом возник клоун. Он заулыбался как дебил, а потом резким движением сдёрнул с какого-то предмета грязное покрывало. Это было большое зеркало, ну, как в магазинах одежды. Когда пыль осела, я увидел в нём старика. Да, в отражении был седой человек, без штанов, с всклокоченными волосами. Он какое-то время вглядывался куда-то позади меня, потом встрепенулся, словно его застали врасплох, и сказал мне: «Горацио считает это всё игрой воображенья и не верит»…. Дальше я не разобрал слов, потому что… … за спиной раздался звук шагов, тех страшных шагов, от которых убегал с поляны, от которых прятался в подсобке. Волна ледяного холода окатила меня с ног до головы. Скрежет, самый громкий скрежет, который могли вынести мои уши, складывался в слова. И тогда я услышал:
— Здравствуй, дружок. Добро пожаловать в ад.
… Казалось, что за мной кто-то бежит. И снова этот невыносимый скрежет карусели! Я залетел в первое попавшееся строение — это была кухня. Как в духовку попал — даже горло перехватило от жара. Всё было пропитано густым сладким запахом. Я спрятался в подсобке, залез на верхнюю полку стеллажа. Лежал на животе и трясся, каждую секунду ожидая… Да я сам не знал, чего ожидать, и от этого было ещё страшнее. В какой-то момент я подумал, что сердце сейчас лопнет от напряжения. Мне стало невыносимо страшно. Страшно и обидно, что эта ересь происходит со мной. Я закусил кулак, чтобы ненароком не всхлипнуть, слёзы катились по щекам, и мерзко щекотало в носу.
И тут я услышал шаги.
Тяжёлые и редкие. Я не представлял, каким должно быть то, что производит такие шаги. Кровь застыла в жилах, она просто превратилась в лёд, который стал ломить всё тело, когда эти шаги стали приближаться. Шагам вторило шарканье, будто по полу тянули мешок. Я прирос к полке и зажал ладонями рот. Шаги… они остановились у самой двери. Казалось, что стук моего сердца слышен в радиусе нескольких километров. И тут дверь стала открываться. От ужаса я хотел закрыть глаза, но меня словно парализовало. Когда дверь открылась, из кухни повалил холод, такой, который проникает даже в мозг. Лёжа наверху, я смог рассмотреть огромный чан на плите, в котором кипела красная вязкая масса. Я тогда ещё подумал, что кому-то делать больше нечего, кроме как варить здесь вишнёвое варенье. Зато теперь я точно знал, откуда этот сладкий запах. Я смотрел, как масса в чане лениво выдувала большие пузыри, которые тут же лопались и на долю секунды оставляли под собой чёрную воронку. В эту минуту я услышал короткий удар, словно кто-то разрубил колоду. От страха и этого дурацкого сладкого запаха у меня комок подкатил к горлу. Холод усиливался, он медленно пожирал меня, заставляя тело цепенеть.
Очень захотелось спать, и я уже с трудом открывал глаза. Отключаясь, успел увидеть в чане вторую девчонку, ну, та, которая моя. Я не знал, была ли она мертва на тот момент, но надеялся, что да. Помню своё удивление, что у девчонки слишком умиротворённое лицо, будто её окунают в парное молоко, а не в кипяток. На лоб ей лилось что-то белое, из-за двери мне не видно, кто это делал. И вдруг её глаза открылись. В них стоял тот же ужас, что и у той, на карусели. Только теперь девчонка смотрела прямо на меня. Я почему-то представил, что она вытащит из вязкой массы руку и покажет на меня, но тут кто-то невидимый огромным черпаком перевернул её лицом вниз, и я увидел, что от девчонки осталась только голова.
… Сколько я пролежал в подсобке — не знаю. Очнулся на полу с дикой болью в ноге. Не знаю, может ушиб. Когда выбрался на улицу, подумал, что сошёл с ума. Я стоял посреди какого-то луна-парка. Вокруг меня носились дети, играла музыка, а рыжие клоуны зазывали всех в расписные шатры. Слева крутилась большая карусель, которую венчала безвкусно разукрашенная женская фигура в клоунском колпаке. Тут же, шаркая ногами о землю, висел кукольный человек, из которого при каждом метком ударе сыпались леденцы. Кого-то мне эта кукла напомнила… Я подошёл ближе и содрогнулся: это был Сашка. Его голова, пришитая грубыми стежками к туловищу, безвольно болталась от каждого удара. Я перевёл взгляд на женскую фигуру на карусели. По её раздутому лицу текли слёзы и оставляли размытые бороздки на дурацком гриме.
Рядом со мной остановилась девочка, совсем малышка. Она протянула вишнёвый леденец, выпавший из Сашки, и сказала: «Это вам, дедушка». Я попятился от неё. В голове творилось чёрт знает что. Господи, где я? Что здесь происходит? Внезапно перед моим лицом возник клоун. Он заулыбался как дебил, а потом резким движением сдёрнул с какого-то предмета грязное покрывало. Это было большое зеркало, ну, как в магазинах одежды. Когда пыль осела, я увидел в нём старика. Да, в отражении был седой человек, без штанов, с всклокоченными волосами. Он какое-то время вглядывался куда-то позади меня, потом встрепенулся, словно его застали врасплох, и сказал мне: «Горацио считает это всё игрой воображенья и не верит»…. Дальше я не разобрал слов, потому что… … за спиной раздался звук шагов, тех страшных шагов, от которых убегал с поляны, от которых прятался в подсобке. Волна ледяного холода окатила меня с ног до головы. Скрежет, самый громкий скрежет, который могли вынести мои уши, складывался в слова. И тогда я услышал:
— Здравствуй, дружок. Добро пожаловать в ад.
Страница 2 из 2
