Мистерии брянского леса

Деревья наклонялись, зловеще и низко стрекоча под его напором, а когда совсем изнурялись, то жалобно, тонкими скрипами молили лесного свистыня ослабить свой ярый, первобытный гнёт. К счастью, я без всякого труда отыскал тонкую, но вполне хоженую песчаную тропинку, и спокойно направился дальше, по пути с подвывающим в спину ветром. Я переваривал только что услышанную небылицу. Правда ли всё это? Хотелось бы верить, что правда. И ещё я подозревал, что с отшельником, судя по всему, мне снились сны даже не похожего содержания, а практически идентичные. И кот… не его ли это кот меня сегодня выручил? Но ведь тот давно погиб, а даже если бы и выжил — сколько лет уже прошло, коты столько не живут. Тревожиться или радоваться по этому поводу, было совершенно неясно. Я вспомнил ощущения своих ночных грёз, они были особенны. Полёт, лес… Такая внутренняя благостность и совершенно невыразимое ощущение трансцендентного упокоения, которое, быть может, и существует только в снах или других пограничных состояниях сознания. Непостижимо влекущее незримым светом холодного огня сновидение, которое совсем не было похоже на состряпанный загнанным в рутину мозгом клип из липкой обыденности. Несмотря на насыщенный и сложный денёк, я был в приподнятом настроении, хотя утомлённая голова пухла, и извилины не успевали переварить всё случившееся за сегодня. Столько странных и труднообъяснимых событий со мной ранее никогда не происходило. Нужно было просто отдохнуть и спокойно всё заново осмыслить. Под впечатлением от трагичной истории о чудном Всеволоде, в сознании, наслаиваясь на чёрную лесную мглу, стали возникать яркие, зычные картины. Перед глазами, в стылой хвойной темени, ярко пылала деревянная ракета затворника, добровольно вошедшего в свой погребальный костёр; и с треском взмывали искры к ледяным, отрешённым звёздам, хоронившимся за гущей еловых лап. Костёр будто скорбно вздыхал, отправляя в последний путь безумного умом, но искренне верящего в чудо искателя запредельного. И словно плазмический сгусток пламени отделился от ярого жара, и опаляя чёрный ночной горизонт, с бешеной скоростью рассёк звёздную высь. Никому неизвестный космонавт-самосожженец обязательно встретил в глубинах вселенной своего погибшего кота и забрал его в бесконечное путешествие к самым недостижимым звёздам. И душа его, томящаяся в неизбывном, таком далёком от мирской суеты поиске, так и не нашедшая затаённой в собственных снах, влекущей местины родного леса, наконец обрела покой, убаюканная в остове плывущей в космическом океане деревянной ракеты, с пригревшимся под бочком тёплым, соскучившимся по хозяину котом.

— Слава покорителям космоса! — трогательно восклицал я про себя, невольно вспомнив эту надпись на выцветшей, ещё советской мозаике, украшавшей стену соседствующей с моим домом пятиэтажки. Странно, но кустарно изображенная на рисунке ракета, стремительно прорывавшая последние слои атмосферы, всегда мне почему-то казалась словно выточенной из дерева. Когда я уже почти выбрался из леса, и стали видны редкие фонари пустеющей железнодорожной станции, где-то сзади и сбоку меня раздался набирающий мощь хруст ломающихся веток и сминающихся кустов бурелома, будто что-то огромное в своём лихом напоре настигало запозднившегося чужака. Не слишком желая вновь очутиться в когтях коварно преображающегося леса, подгоняемый ночным холодом и уже близким стуком последней электрички, под громкое ухание филина я рванул неплохой спринт, собрав последние силы в своих ногах. Заскочив в тамбур, я прильнул к замутнённому окну, вдоль и поперёк исцарапанному непристойными фразами. Лес чернел безмерной пропастью, заслонявшейся мёртвым светом плафонов. Едва видимые очертания макушек томно покачивались от лёгких дуновений утихшего к ночи ветра. Никто и ничто за мной не гналось, но списывать это на воображение у меня больше не получалось. Лес замер в предвкушении новой, ночной жизни, в тайну которой абы чего лучше не соваться. Особенно человеку признавшему, узревшему нечто большее в том, на что иной проходимец даже не бросит скупой взгляд, тем самым вроде бы даже обезопасив себя от ощущения потустороннего вмешательства и просто лишившись тончайших эмоциональных всплесков от глубокого созерцания природы. Неприкосновенность опустевших нутром людей казалась мне несколько несправедливой, хотя здесь наверно и не обходилось без исключений, но в тоже время чуялась совершенно резонной их изоляция от переживаний потаённого — на то оно и потаённое. Каждый сам определяет своё бытиё. Внутренние ощущения от соприкосновений с прекрасным, духовное соитие с обычным на первый взгляд объектом природы, обязательно должны скрывать некое непостижимое таинство, или хотя бы надежду на него. Я вышел в пустой вагон, будучи единственным пассажиром, севшим на неприметной станции, и электричка тронулась. Прислонившись лбом к толстому стеклу, я всматривался в непроницаемую темень. Где-то в самом её чреве, в глубоких, застланных ветровалом и мёртвыми листьями оврагах скитался дремучий лесной дух, и гудели его странные вибрации.