Мистерии брянского леса

Не были ли они чересчур поспешны? Ведь не мог же, в конце концов, утопленник, или тем более призрак напоить меня чаем и поделиться огнём. Немного приведя мысли в порядок, я решил, что признаки моих злоключений слишком косвенны и надуманны, но какая-то подспудная тревога твердила об обратном. И если бы была возможность точно выяснить свои предположения, то под сомнение уже следовало бы ставить мою психическую нормальность, либо устройство целого мира. Хотя я сразу отринул безумную мысль о солипсическом пребывании в вечном последнем миге, своевольно рисующем иллюзорный сюжет дальнейшей жизни. Что на самом деле я тогда всё же утонул в болоте, и, так как время штука очень относительная, всё пережитое после, есть ни что иное, как последний проблеск предсмертного сна, проектор которого давно схлопнулся для внешнего мира, но не для меня. И всё же, тогда я спасся, выжил, и точно это знал, не сомневался ни на секунду в своём существовании и не мог усомниться, какие бы странные события не преследовали на пути. В хмурых раздумьях, которые ничего не давали и ни к чему конкретно не приводили, я продолжил свои блуждания, забираясь всё дальше по той стезе, на которую безвозвратно ступил. Разок организовав привал и перекусив у опушки на удобном поваленном дереве, я прошёл немногим больше тридцати километров по разномастным участкам утопающего в желтизне леса, нападая на забытые тропинки, резко обрывающиеся то в топком ольшаннике, то теряющиеся среди тесноты молодой еловой поросли подле погнутых некогда напором злющего ветра берёзок. Грибов встречалось мало, но я всё же набрал достаточно мухоморов — удача благоволила мне, и употребить хватит не на один раз. Бережно срезая и складывая шляпки в заранее заготовленную банку с проделанными шилом отверстиями в крышечке, я радовался каждому найденному грибу — ёмкость удалось заполнить почти до краёв. Попадались мухоморы разные — но я брал только крепкие и чистые, без червивости. На пути мне встречались небольшие и тихие урочища, постепенно зарастающие тонким молодняком и кустарником по краям, незаметно, из года в год, вытесняя открытое пространство ближе к центру, к обособленным островам соседствующих, но живущих по одиночке то тут, то там, многовековых дубов. Они как дозорные стражники, окутанные стальной дымкой туманов посреди низменных лугов, зорко взирали в густую синь лесных стен, окаймлящих урочище со всех его сторон. Когда дело уже шло к вечеру, который занимался в эту пору уже довольно рано, подрасчистившееся небо в хрустально синих пробоинах вновь забрезжило предзкатными лучами, живописно палящими набравшие ход облака янтарным пожарищем, местами переливаясь бледно-малиновыми и нежными, охряными тонами. Я остановился, любуясь этой пылающей медовым заревом красотой. С низины пологого склона, где углисто чах поверженный молнией дубок, дымчато поднималось сизое молоко влажного испарения вперемешку с только подступавшей сумрачной синевой. Туман окутывал меня движущимся потоком, стелясь клубящимися завихрениями по долам до самого берега мертвенно застывшей чащи. Кусок сплошного, густого бора, подпоясанный с двух сторон более смешанным лесом, волнующе темнел уходящей в бесконечность тоненькой тропинкой, манящей затеряться средь сосен, едва видимой промеж плотных стен старых деревьев. Туда проникал тонкий, словно лазер, прорезавшийся луч заходящего солнца, пронзая тёмную даль глухим, бруснично-огненным светом. Мне вновь вспомнились сны, вспомнилась их запредельная музыка, источающая сонмы чувств, и очнулась во мне трогательная печаль, вперемешку с радостью до мурашек, неизъяснимая грусть и воодушевление, слёзный восторг пробудившегося в недрах души естества, засыпанного слоем налипшей будничной пыли — мне даже на мгновение показалось, что я отыскал своё заветное место из вещих грёз. Если человек всё это ощущает, проницает сквозь себя, значит всё это не просто так? Значит, это не просто слипшиеся в бессмысленном спектакле молекулы, бурлящие импульсами и реакциями? Поражённому нахлынувшей на меня экзальтацией, мне так отчаянно хотелось бы верить, и надеяться до последнего вздоха, что нет — есть, что-то за всем этим есть ещё. Ведомый этим завершающим день лучиком убывающего солнца, я направился по небесному указателю в сторону ожидавшей меня тропинки — пора было искать место для отдыха и готовиться к ночлегу. Петляя по окутавшему меня водянистой вечерней темью сосняку, тропа вскоре вывела к небольшому, уютному озеру, черной гладью отражавшему дотлевающий закат. По берегам расположились невысокие холмики, а вокруг водоёма непроходимой вереницей высились пышные ели, перемежаясь с сухими и омертвелыми собратьями; кое-где, в этой хвойной толще, бледнели осыпащиеся берёзки. Застыли тянущиеся от комели косматые ветви над водной тишью, чуть касаясь иголками зеркальной, недвижимой поверхности, усыпанной золотом палой листвы. У противоположного берега, под рухнувшей в воду, иссохшейся еловой ведьмой, растопыревшей свои паучьи кости, плавали дикие лебеди, чей плачь я смутно расслышал ещё загодя до прибытия сюда.