Вязкая тьма постепенно рассеивалась перед взором, клочья тумана расступались в колючих, тающих завихрениях, и разнообразие их узорчатых форм заменялось чистой голубизной неба. Горизонт терялся в далёком перламутровом мираже, в прохладной прозрачности свежего воздуха. Потоки высокого ветра шумели уходящим во всю ширь и даль лесом, в пышущих силой волнах которого были заметны небольшие зелёные воронки.
Добавить в моё избранное
119 мин, 21 сек 3784
Это был не просто криминал. Подумалось даже, а не тот ли Блёсткин, кормивший кабана и белочку, мог учудить подобное? Хотя он и вполне себе был горазд подкармливать обленившиеся выворотни, но определённо нет. Этот мужичок являлся безобидным сумасшедшим, живущий на своей волне без помехи другим, сбегающий в лес к диким друзьям, находивший отдушину в контакте с лесными зверьками. Тут же явно таилось нечто другое, гораздо более серьёзное и безжалостное.
— А почему бы и мне не выпить чайку? За компанию, так сказать — сказал я вслух, и достав термос, налил кружечку травяного чая с мёдом. Выворотень как будто что-то ответил, прошелестел утробным неразборчивым голосом. Я жестом приподнял свой съёмный фужер, словно произнёс только что животрепещущий тост. Чай пришёлся кстати продрогшим внутренностям. Я стоял напротив уплетающего трупы выворотня, разделяя с ним в своём роде трапезу, но не приближаясь к нему слишком близко, а то мало ли. После всех последних лесных приключений, я даже не сильно удивлялся столь невероятному зрелищу. Пусть кушает, значит так надо. Сделав последний глоток, приободрившись, и даже чуточку вспотев, я водрузил на плечи свой рюкзак и, чинно поклонившись выворотню, отправился восвояси. До наступления полной темноты оставалось всего ничего, а пройти ещё нужно было порядком. Хотя, как и всегда, я не знал, куда мне конкретно требовалось идти, но отсюда уже определённо пора было убираться. Под выворотнем не осталось ни косточки, ни шмоточка плоти или одежды. Он снова застыл, обездвижился как ни в чём не бывало. Куда он всё интересно проглатывал? Под землю? Бурный снегопад, будто отбеливая новогоднюю скатерть, упорно заметал сочные пятна его кровавого пиршества.
Затихла метель, и в стерильное, безлунное небо ночь выстругала сонмы сверкающих созвездий. Они звенели, дребезжали холодными бликами от трескучего, залютовавшего мороза, россыпью серебра отражаясь на снегу. В чёрно-синей бездне, подступившей со всех сторон, окрепшая стужа выткала тонкие, незримые узоры. Они витали в пространстве, цеплялись за провалившийся горизонт, колдовской паутиной пронизывая душу. Что-то прекрасное и гибельное было в зиме. Кощеева тьма исторгала свою первородную симфонию, разливала в холоде надрывную песнь, лезвием запредельной музыки вскрывала чувства, хулила забвением всё живое и источающее энергию и тепло. Голый ветер лишь изредка настигал замёрзшие ветви, веял в их заснеженных гроздьях хором нечеловеских шёпотов. Я шёл по кромке открытого поля, обрамлённого растворяющимися в темноте провалами глухой чащи. Немного загодя до этого я всё же вкусил мухоморов. Доза была на этот раз непомерной. Нагрев в котелке воды, и, несколько поколебавшись, я утрамбовал в железную кружку ломких шляпок почти доверху, настояв жидкость дольше обычного. Золотистый отвар вкушал с отвращением, едва не выблевав полупустой желудок наружу. Организм инстинктивно наотрез отказывался принимать в себя настой, да и ещё и с такой фатальной концентрацией. Приходилось пить короткими глотками, заткнув нос, дабы сдюжить вкус омерзительного пойла. Когда тошнота унялась, я присыпал костерок снегом и двинулся в дальнейший путь. Не хотелось сидеть на одном месте, нездешний зов увлекал затеряться в безмолвной, необъятной тьме. Сначала я почувствовал потерю координации. Пьяно спотыкаясь, равновесие уходило из-под ног; в голове что-то необратимо трансформировалось. Зато зрение и слух обострились до невероятных пределов: казалось, что я способен теперь расслышать каждый шорох в многокилометровом радиусе, а глаза прекрасно адаптировались в темноте и различали любую деталь. До нуля притупился страх, возникло незнакомое раньше ощущение: какой-то эфемерный орган цветком раскрылся внутри, и чудилось, что можно нащупать на расстоянии чьё-нибудь постороннее присутствие. Сканер восприятия подсказывал, что поблизости нет вообще никого, кроме меня: ни зверей, ни людей сейчас здесь не обитало. Правда, один раз я будто почуял волчий запах, но страх не успел даже родиться, и я мысленно подавил его зародыш в недрах живота. Явственно привиделось, как свирепые пасти разрывают и потрошат тело, яростно настигают и голодными клыками вгрызаются в свежую плоть. Я усмехнулся и рукой будто отвёл от себя эту угрозу, смахнул в сторону. Грудь полнило хмельное бесстрашие, в голове шумело, а ноги заплетались в неуклюжем танце. Из леса выглянул бледно светящийся сгусток и завис среди снежных макушек. Я шёл ему на встречу, расставив руки в стороны. До странной субстанции было около пятисот метров, но заставить себя передвигаться быстрее не получалось: движения становились всё более медленными и заторможенными. В кронах сочилось отстранённым свечением что-то неживое, нездешнее, не имеющее телесной оболочки и земного органического тепла. Оно видело меня, оно пристально наблюдало за мной, то прячась среди стволов, то вновь выплывая на моё обозрение. Как никогда, я чувствовал близость контакта с потусторонним. Внутренние сферы разверзлись, высвободили сокрытые силы, рушащие теперь грани миров всецело и без остатка.
— А почему бы и мне не выпить чайку? За компанию, так сказать — сказал я вслух, и достав термос, налил кружечку травяного чая с мёдом. Выворотень как будто что-то ответил, прошелестел утробным неразборчивым голосом. Я жестом приподнял свой съёмный фужер, словно произнёс только что животрепещущий тост. Чай пришёлся кстати продрогшим внутренностям. Я стоял напротив уплетающего трупы выворотня, разделяя с ним в своём роде трапезу, но не приближаясь к нему слишком близко, а то мало ли. После всех последних лесных приключений, я даже не сильно удивлялся столь невероятному зрелищу. Пусть кушает, значит так надо. Сделав последний глоток, приободрившись, и даже чуточку вспотев, я водрузил на плечи свой рюкзак и, чинно поклонившись выворотню, отправился восвояси. До наступления полной темноты оставалось всего ничего, а пройти ещё нужно было порядком. Хотя, как и всегда, я не знал, куда мне конкретно требовалось идти, но отсюда уже определённо пора было убираться. Под выворотнем не осталось ни косточки, ни шмоточка плоти или одежды. Он снова застыл, обездвижился как ни в чём не бывало. Куда он всё интересно проглатывал? Под землю? Бурный снегопад, будто отбеливая новогоднюю скатерть, упорно заметал сочные пятна его кровавого пиршества.
Затихла метель, и в стерильное, безлунное небо ночь выстругала сонмы сверкающих созвездий. Они звенели, дребезжали холодными бликами от трескучего, залютовавшего мороза, россыпью серебра отражаясь на снегу. В чёрно-синей бездне, подступившей со всех сторон, окрепшая стужа выткала тонкие, незримые узоры. Они витали в пространстве, цеплялись за провалившийся горизонт, колдовской паутиной пронизывая душу. Что-то прекрасное и гибельное было в зиме. Кощеева тьма исторгала свою первородную симфонию, разливала в холоде надрывную песнь, лезвием запредельной музыки вскрывала чувства, хулила забвением всё живое и источающее энергию и тепло. Голый ветер лишь изредка настигал замёрзшие ветви, веял в их заснеженных гроздьях хором нечеловеских шёпотов. Я шёл по кромке открытого поля, обрамлённого растворяющимися в темноте провалами глухой чащи. Немного загодя до этого я всё же вкусил мухоморов. Доза была на этот раз непомерной. Нагрев в котелке воды, и, несколько поколебавшись, я утрамбовал в железную кружку ломких шляпок почти доверху, настояв жидкость дольше обычного. Золотистый отвар вкушал с отвращением, едва не выблевав полупустой желудок наружу. Организм инстинктивно наотрез отказывался принимать в себя настой, да и ещё и с такой фатальной концентрацией. Приходилось пить короткими глотками, заткнув нос, дабы сдюжить вкус омерзительного пойла. Когда тошнота унялась, я присыпал костерок снегом и двинулся в дальнейший путь. Не хотелось сидеть на одном месте, нездешний зов увлекал затеряться в безмолвной, необъятной тьме. Сначала я почувствовал потерю координации. Пьяно спотыкаясь, равновесие уходило из-под ног; в голове что-то необратимо трансформировалось. Зато зрение и слух обострились до невероятных пределов: казалось, что я способен теперь расслышать каждый шорох в многокилометровом радиусе, а глаза прекрасно адаптировались в темноте и различали любую деталь. До нуля притупился страх, возникло незнакомое раньше ощущение: какой-то эфемерный орган цветком раскрылся внутри, и чудилось, что можно нащупать на расстоянии чьё-нибудь постороннее присутствие. Сканер восприятия подсказывал, что поблизости нет вообще никого, кроме меня: ни зверей, ни людей сейчас здесь не обитало. Правда, один раз я будто почуял волчий запах, но страх не успел даже родиться, и я мысленно подавил его зародыш в недрах живота. Явственно привиделось, как свирепые пасти разрывают и потрошат тело, яростно настигают и голодными клыками вгрызаются в свежую плоть. Я усмехнулся и рукой будто отвёл от себя эту угрозу, смахнул в сторону. Грудь полнило хмельное бесстрашие, в голове шумело, а ноги заплетались в неуклюжем танце. Из леса выглянул бледно светящийся сгусток и завис среди снежных макушек. Я шёл ему на встречу, расставив руки в стороны. До странной субстанции было около пятисот метров, но заставить себя передвигаться быстрее не получалось: движения становились всё более медленными и заторможенными. В кронах сочилось отстранённым свечением что-то неживое, нездешнее, не имеющее телесной оболочки и земного органического тепла. Оно видело меня, оно пристально наблюдало за мной, то прячась среди стволов, то вновь выплывая на моё обозрение. Как никогда, я чувствовал близость контакта с потусторонним. Внутренние сферы разверзлись, высвободили сокрытые силы, рушащие теперь грани миров всецело и без остатка.
Страница 25 из 34
