Вязкая тьма постепенно рассеивалась перед взором, клочья тумана расступались в колючих, тающих завихрениях, и разнообразие их узорчатых форм заменялось чистой голубизной неба. Горизонт терялся в далёком перламутровом мираже, в прохладной прозрачности свежего воздуха. Потоки высокого ветра шумели уходящим во всю ширь и даль лесом, в пышущих силой волнах которого были заметны небольшие зелёные воронки.
Добавить в моё избранное
119 мин, 21 сек 3738
Смотри сюда! — существо подползло к мешку, куда я складывал мусор, и поддев головой, опрокинуло его, рассыпав бутылки и прочий хлам. Живой обрубок поводил сучковатым носом, обнюхал свои лакомства, и начал раскусывать стеклянную ёмкость. Она с легкостью лопнула, и зубы-камешки начали громко пережёвывать стекло.
— Сам себе зубы собирал, по ручейкам да оврагам. На смолу клеил. Своих уже нет давно! Я опешил. Странный мужичок-сморчок поглощал мусор, громко хрумкая безжизненными отходами.
— И кстати, поехавший это скорее ты, раз меня встретил. Смотри не рассказывай никому, а то засмеют, или в больницу ляжешь с непристойным диагнозом! — заскрежетал сиплым смешком лесной санитар. Вскоре он закончил свою трапезу, и всё кругом снова стало опрятно и чисто.
— Всё парень, бывай. Мне уползать пора.
— Слушай, подожди! — спохватился я. Хотел спросить… — Так спрашивай.
— Мне сон один часто снится… ну, вроде как и не сон, слишком всё взаправду как будто… словно есть где-то в глубинах этих лесов некое затаённое, сказочное место, и никак я туда попасть не мог, просыпался в самый последний миг. Знаешь что-нибудь об этом? Похоже было, что лесной санитар нахмурился. Он подумал некоторое время, и незряче уставился в мою сторону:
— Однажды ты сам всё поймёшь. Скажу одно: место такое есть. Далеко не все его чувствуют. И это не место даже, вернее, место, но не совсем. Это больше особое состояние духа, одна из крайних форм человеческих экзальтаций, сродни глубочайшему религиозному переживанию, которое является ключом к этому месту. Но оттуда не возвращаются, да и опасно это может быть.
— В чём же опасность? — В том, что встретится тебе на пути. Был паренёк один, в начале девяностых тоже искал в наших краях что-то. А потом кукушка у него и свистанула. До чего-то страшного и непостижимого себя довёл, встретил что-то жуткое, запредельное, и как результат — повесился тут на осинке недалеко. Не выдержал страшных внутренних терзаний. Тут всё от погружения зависит. Психика — твоё лезвие, что разрезает привычную реальность при определённых условиях и духовных переживаниях. Это всё очень серьёзные вещи, запомни. Лезть туда, где границы очерчены природой и законом мироздания поистине небезопасно. Ты вот уже стал на эту тропку, дружочек.
— В каком это смысле? — я немного напрягся.
— А, по-твоему, это нормально, что прямо сейчас ты разговариваешь со слепым человеческим обрубком, который питается самыми несъедобными в мире вещами? Я промолчал. А что тут ещё сказать? — А теперь, мне правда пора. Бывай! Лесной санитар тяжело пополз в сторону зарослей папоротника, цепляясь набитым переваривающимся ядом животом о кочки и корни.
— Эй! — крикнул я ему вслед — Спасибо тебе! Но одинокое существо ничего не ответило, и уже скрылось из виду. Вряд ли я его теперь ещё когда-нибудь встречу. Я проникся искренним уважением к лесному санитару. Ведь его жизнь была своего рода мученичеством. Спрятанный от всего мира, в полной безвестности, он наводил никому ныне не нужную здесь чистоту, поддерживал порядок в своей обители, выполнял какой-то тайный долг, гибельную миссию в страшный ущерб себе. Вернувшись на дорогу, я продолжил углубляться дальше в лес. Он становился всё гуще и неопрятнее, тропка сужалась и постепенно терялась от глаз. По взлохмоченому, нечёсаному лесу, в глухой тишине стоял шорох опадающих листьев, что наряжали пурпурно-золотыми украшениями пышные ели от растущих по соседству берёз. Над высокими макушками скрипучих сосен, украшенных бусами солнечных ожерелий, где-то в дали слабым эхом разносилась тоскливая журавлиная песнь, сливаясь с немым звоном гусельных струн осыпающегося переливчатой лазурью небосвода. Благодать! Через какое-то время, когда дорожка совсем исхудилась и затерялась среди поваленных деревьев, облепленных трутовиками, закутавшихся в плесень гниющих пней и шёлковых простыней мха, я пошёл наобум, с трудом продираясь через чащу и назойливые сети невидимой паутины. Долго бродя по малохоженным, дремучим местам старого леса, преодолевая завалы и буреломы, я порядком утомился. День незаметно перевалил за половину, и осенний вечер не заставит себя долго ждать — нужно было возвращаться домой. Вдоволь насытившись волшебным лесным дыханием, которое урчаще пульсировало в ясной голове и уставших ногах, я взял курс левее — по моей прикидке, я сделал круг, и должен были выйти обратно, приблизительно в районе станции. Шло время, но впереди не было и намёка на выход из леса. Напротив — он становился более неприветливым, сырым и затемнённым, как будто приглашая всё дальше в свои многокилометровые объятия. Деревья теперь ещё гуще жались друг к другу, извиваясь сварливой кривизной и обилием вспученных наростов на почерневших стволах; под ногами вздыблено роились переплетённые корни, об которые я то и дело спотыкался. В жабьих сувелях как будто застыли страшные, фантасмагоричные рожи сказочных чудищ — рогатых, многоликих и недобро ощеренных.
— Сам себе зубы собирал, по ручейкам да оврагам. На смолу клеил. Своих уже нет давно! Я опешил. Странный мужичок-сморчок поглощал мусор, громко хрумкая безжизненными отходами.
— И кстати, поехавший это скорее ты, раз меня встретил. Смотри не рассказывай никому, а то засмеют, или в больницу ляжешь с непристойным диагнозом! — заскрежетал сиплым смешком лесной санитар. Вскоре он закончил свою трапезу, и всё кругом снова стало опрятно и чисто.
— Всё парень, бывай. Мне уползать пора.
— Слушай, подожди! — спохватился я. Хотел спросить… — Так спрашивай.
— Мне сон один часто снится… ну, вроде как и не сон, слишком всё взаправду как будто… словно есть где-то в глубинах этих лесов некое затаённое, сказочное место, и никак я туда попасть не мог, просыпался в самый последний миг. Знаешь что-нибудь об этом? Похоже было, что лесной санитар нахмурился. Он подумал некоторое время, и незряче уставился в мою сторону:
— Однажды ты сам всё поймёшь. Скажу одно: место такое есть. Далеко не все его чувствуют. И это не место даже, вернее, место, но не совсем. Это больше особое состояние духа, одна из крайних форм человеческих экзальтаций, сродни глубочайшему религиозному переживанию, которое является ключом к этому месту. Но оттуда не возвращаются, да и опасно это может быть.
— В чём же опасность? — В том, что встретится тебе на пути. Был паренёк один, в начале девяностых тоже искал в наших краях что-то. А потом кукушка у него и свистанула. До чего-то страшного и непостижимого себя довёл, встретил что-то жуткое, запредельное, и как результат — повесился тут на осинке недалеко. Не выдержал страшных внутренних терзаний. Тут всё от погружения зависит. Психика — твоё лезвие, что разрезает привычную реальность при определённых условиях и духовных переживаниях. Это всё очень серьёзные вещи, запомни. Лезть туда, где границы очерчены природой и законом мироздания поистине небезопасно. Ты вот уже стал на эту тропку, дружочек.
— В каком это смысле? — я немного напрягся.
— А, по-твоему, это нормально, что прямо сейчас ты разговариваешь со слепым человеческим обрубком, который питается самыми несъедобными в мире вещами? Я промолчал. А что тут ещё сказать? — А теперь, мне правда пора. Бывай! Лесной санитар тяжело пополз в сторону зарослей папоротника, цепляясь набитым переваривающимся ядом животом о кочки и корни.
— Эй! — крикнул я ему вслед — Спасибо тебе! Но одинокое существо ничего не ответило, и уже скрылось из виду. Вряд ли я его теперь ещё когда-нибудь встречу. Я проникся искренним уважением к лесному санитару. Ведь его жизнь была своего рода мученичеством. Спрятанный от всего мира, в полной безвестности, он наводил никому ныне не нужную здесь чистоту, поддерживал порядок в своей обители, выполнял какой-то тайный долг, гибельную миссию в страшный ущерб себе. Вернувшись на дорогу, я продолжил углубляться дальше в лес. Он становился всё гуще и неопрятнее, тропка сужалась и постепенно терялась от глаз. По взлохмоченому, нечёсаному лесу, в глухой тишине стоял шорох опадающих листьев, что наряжали пурпурно-золотыми украшениями пышные ели от растущих по соседству берёз. Над высокими макушками скрипучих сосен, украшенных бусами солнечных ожерелий, где-то в дали слабым эхом разносилась тоскливая журавлиная песнь, сливаясь с немым звоном гусельных струн осыпающегося переливчатой лазурью небосвода. Благодать! Через какое-то время, когда дорожка совсем исхудилась и затерялась среди поваленных деревьев, облепленных трутовиками, закутавшихся в плесень гниющих пней и шёлковых простыней мха, я пошёл наобум, с трудом продираясь через чащу и назойливые сети невидимой паутины. Долго бродя по малохоженным, дремучим местам старого леса, преодолевая завалы и буреломы, я порядком утомился. День незаметно перевалил за половину, и осенний вечер не заставит себя долго ждать — нужно было возвращаться домой. Вдоволь насытившись волшебным лесным дыханием, которое урчаще пульсировало в ясной голове и уставших ногах, я взял курс левее — по моей прикидке, я сделал круг, и должен были выйти обратно, приблизительно в районе станции. Шло время, но впереди не было и намёка на выход из леса. Напротив — он становился более неприветливым, сырым и затемнённым, как будто приглашая всё дальше в свои многокилометровые объятия. Деревья теперь ещё гуще жались друг к другу, извиваясь сварливой кривизной и обилием вспученных наростов на почерневших стволах; под ногами вздыблено роились переплетённые корни, об которые я то и дело спотыкался. В жабьих сувелях как будто застыли страшные, фантасмагоричные рожи сказочных чудищ — рогатых, многоликих и недобро ощеренных.
Страница 4 из 34
