Надо больше доверять друг другу, вот что я вам скажу. Если бы мы тогда поверили старине Ры… Но кто же поверит, что Ры стало нехорошо от выпивки, если этот чувак на спор пил спизженный у байкеров бензин?
Добавить в моё избранное
10 мин, 16 сек 763
По дороге мы наперебой предлагаем себя, но Мамми непреклонна. Вваливаемся в магазин, Толстая Мамми занимает весь зал и зычно требует самый большой и толстый член, какой только у них есть. Продавец, сутулый хиляк в красном колпаке и с жидкой бороденкой, уважительно пялится на Мамми и пускает слюни.
В общем, дубину она выбрала внушительную. Я и не знал, что такие делают. Могу поспорить, у ее Бяшеньки был меньше… А Мамми, повертев член в руках, начала колыхать бедрами и хлопать на продавца ресницами, а потом невинным таким голосом просить, чтоб этот хрен показал ей, как такой замечательной покупкой пользоваться. И вот они под ручку удаляются в подсобку, и продавец трясет задницей и предупредительно распахивает перед Мамми двери, и втирает, что, мол, осторожней, здесь проем узкий, смотрите не ушибитесь… Думаю, крики продавца слышны были за два квартала. Мы не удивлялись. Мамми — девушка горячая… А потом она вышла из подсобки, в одной руке у нее был красный колпак, в другой — тот самый гигантский член, густо обмазанный дерьмом и кровью. Мамми обвела нас оценивающим взглядом, а потом сказала:
— Не люблю фальшивых Дедов Морозов. Но я сделала его настоящим, да-да, настоящим, — и торжествующе улыбнулась. Из щелей между зубами торчали розовые волокна.
Вот тогда-то мы и поняли, что пора линять.
Я бродил по мерзлым улицам и думал о Мамми. Мы больше не встречались, но с тех пор, как мы расстались в «Игрушках Киссаньки», за похождениями Мамми можно было следить и по газетам.
Она не всегда пускала в ход свою игрушку. Иногда просто прижимала очередного неудачливого деда к своей груди. Часто этого хватало. Иногда находились идиоты, согласившиеся на минет. Эти подыхали от потери крови. Но чаще всего она пользовалась тем самым резиновым членом. Он сделал ее знаменитым. Можно сказать, они прославили друг друга за эти несколько дней. Фотографии растерзанных Дедов Морозов заполонили прессу.
Мы всей компанией ходили на опознание старины Ры. От него мало чего осталось. Больше всего он походил на мамминого барана, после того как она на него упала. Только вот череп Ры оказался намного слабее бараньего и превратился месиво, из которого на нас с укоризной смотрели голубые глаза.
В газетах появился портрет сладко улыбающейся Мамми в кружевных чулках. Ее сняли на фоне чьей-то тощей волосатой задницы, обрамленной белым мехом и красным сукном. Продажи в «Игрушках Киссаньки» поднялись в пять раз. Профсоюз актеров потребовал увеличить оплату за исполнение роли Деда Мороза; впрочем, количество желающих нацепить белую бороду резко возросло. Оказалось, что тушу Толстой Мамми вожделел не только Ры… На городском кладбище был выделен специальный участок, на котором хоронили жертв Мамми. Три дня там не затихали похоронные марши. На входе кто-то сделал игривую надпись:«Здесь похоронены наши подарки».
Я бродил по мерзлым улицам и думал о Мамми. О том, как всем хотелось приникнуть к ее груди и забыться. И о том, как она плакала над своим бараном. У Мамми добрая и чувствительная душа, и она любит всех нас. Она хотела бы прижать к своей груди все человечество, а ей достался лишь выкрашенный зеленкой баран.
Ветер гнал по асфальту сухую снежную крупу, закручивая ее вокруг мусорных баков. На обледеневшем асфальте лицом вниз валялся труп в красном колпаке и спущенных штанах. «Привет, Мамми», — мысленно прошептал я и улыбнулся.
А потом вдруг все стихло. Толпы озабоченных слонялись по улицам в дурацких костюмах, надеясь, что вот-вот из-за поворота выйдет Толстая Мамми с резиновым членом в руках, но все было тщетно.
Мы не думали, что Мамми угомонится так быстро. Предновогодняя суета была в самом разгаре, и было странно, что Толстая Мамми в ней больше не участвует. В конце концов я решился навестить ее.
На лестнице сильнее, чем обычно, воняло помойкой, а звонок был испачкан чем-то липким. Мамми открыла дверь почти сразу, но не стала впускать меня в квартиру. Кажется, она стала еще толще, лицо опухло, но глаза сияли.
— Он воскрес, — сказала Толстая Мамми.
— Кто?!
— Бяшенька.
— Не рановато ли? — говорю, — Рождество на дворе.
— Да, Рождество. И поэтому он попросил меня всех простить.
— Бяшенька?
— Да, Бяшенька.
Толстая Мамми вызывающе уставилась на меня. Ее гигантская грудь ходила ходуном, а глаза стали красными и влажными. И тут из глубины квартиры вышел этот чертов баран и преданно задышал ей под юбку.
Уж не знаю, чем он занимался на том свете, но в санаторий он явно не попал. Баран выглядел точно так же, как тогда, когда с него подняли Мамми, к тому же успел основательно протухнуть. Я сглотнул.
— Хорошо, ты решила всех простить. Это замечательно. Я, пожалуй, пойду.
— Да-да, — рассеянно откликнулась Мамми и нежно потерлась щекой о баранью голову. На лице остались ошметки подгнивших мозгов.
В общем, дубину она выбрала внушительную. Я и не знал, что такие делают. Могу поспорить, у ее Бяшеньки был меньше… А Мамми, повертев член в руках, начала колыхать бедрами и хлопать на продавца ресницами, а потом невинным таким голосом просить, чтоб этот хрен показал ей, как такой замечательной покупкой пользоваться. И вот они под ручку удаляются в подсобку, и продавец трясет задницей и предупредительно распахивает перед Мамми двери, и втирает, что, мол, осторожней, здесь проем узкий, смотрите не ушибитесь… Думаю, крики продавца слышны были за два квартала. Мы не удивлялись. Мамми — девушка горячая… А потом она вышла из подсобки, в одной руке у нее был красный колпак, в другой — тот самый гигантский член, густо обмазанный дерьмом и кровью. Мамми обвела нас оценивающим взглядом, а потом сказала:
— Не люблю фальшивых Дедов Морозов. Но я сделала его настоящим, да-да, настоящим, — и торжествующе улыбнулась. Из щелей между зубами торчали розовые волокна.
Вот тогда-то мы и поняли, что пора линять.
Я бродил по мерзлым улицам и думал о Мамми. Мы больше не встречались, но с тех пор, как мы расстались в «Игрушках Киссаньки», за похождениями Мамми можно было следить и по газетам.
Она не всегда пускала в ход свою игрушку. Иногда просто прижимала очередного неудачливого деда к своей груди. Часто этого хватало. Иногда находились идиоты, согласившиеся на минет. Эти подыхали от потери крови. Но чаще всего она пользовалась тем самым резиновым членом. Он сделал ее знаменитым. Можно сказать, они прославили друг друга за эти несколько дней. Фотографии растерзанных Дедов Морозов заполонили прессу.
Мы всей компанией ходили на опознание старины Ры. От него мало чего осталось. Больше всего он походил на мамминого барана, после того как она на него упала. Только вот череп Ры оказался намного слабее бараньего и превратился месиво, из которого на нас с укоризной смотрели голубые глаза.
В газетах появился портрет сладко улыбающейся Мамми в кружевных чулках. Ее сняли на фоне чьей-то тощей волосатой задницы, обрамленной белым мехом и красным сукном. Продажи в «Игрушках Киссаньки» поднялись в пять раз. Профсоюз актеров потребовал увеличить оплату за исполнение роли Деда Мороза; впрочем, количество желающих нацепить белую бороду резко возросло. Оказалось, что тушу Толстой Мамми вожделел не только Ры… На городском кладбище был выделен специальный участок, на котором хоронили жертв Мамми. Три дня там не затихали похоронные марши. На входе кто-то сделал игривую надпись:«Здесь похоронены наши подарки».
Я бродил по мерзлым улицам и думал о Мамми. О том, как всем хотелось приникнуть к ее груди и забыться. И о том, как она плакала над своим бараном. У Мамми добрая и чувствительная душа, и она любит всех нас. Она хотела бы прижать к своей груди все человечество, а ей достался лишь выкрашенный зеленкой баран.
Ветер гнал по асфальту сухую снежную крупу, закручивая ее вокруг мусорных баков. На обледеневшем асфальте лицом вниз валялся труп в красном колпаке и спущенных штанах. «Привет, Мамми», — мысленно прошептал я и улыбнулся.
А потом вдруг все стихло. Толпы озабоченных слонялись по улицам в дурацких костюмах, надеясь, что вот-вот из-за поворота выйдет Толстая Мамми с резиновым членом в руках, но все было тщетно.
Мы не думали, что Мамми угомонится так быстро. Предновогодняя суета была в самом разгаре, и было странно, что Толстая Мамми в ней больше не участвует. В конце концов я решился навестить ее.
На лестнице сильнее, чем обычно, воняло помойкой, а звонок был испачкан чем-то липким. Мамми открыла дверь почти сразу, но не стала впускать меня в квартиру. Кажется, она стала еще толще, лицо опухло, но глаза сияли.
— Он воскрес, — сказала Толстая Мамми.
— Кто?!
— Бяшенька.
— Не рановато ли? — говорю, — Рождество на дворе.
— Да, Рождество. И поэтому он попросил меня всех простить.
— Бяшенька?
— Да, Бяшенька.
Толстая Мамми вызывающе уставилась на меня. Ее гигантская грудь ходила ходуном, а глаза стали красными и влажными. И тут из глубины квартиры вышел этот чертов баран и преданно задышал ей под юбку.
Уж не знаю, чем он занимался на том свете, но в санаторий он явно не попал. Баран выглядел точно так же, как тогда, когда с него подняли Мамми, к тому же успел основательно протухнуть. Я сглотнул.
— Хорошо, ты решила всех простить. Это замечательно. Я, пожалуй, пойду.
— Да-да, — рассеянно откликнулась Мамми и нежно потерлась щекой о баранью голову. На лице остались ошметки подгнивших мозгов.
Страница 2 из 3
