Темно… Темнота сдавливает, разминает, поглощает все помыслы…
Добавить в моё избранное
6 мин, 4 сек 20025
Я видел часы: они остановились и при этом продолжали отсчитывать мучительно долгие секунды и убивающе-огромные часы… За окном суета. Это за мной. Шестеро соседей — здоровенных мужиков — подхватили моё последнее обиталище и понесли его наружу.
Сколько раз при жизни я присутствовал при прощаниях с умершими? — Не счесть! И почему-то мне всегда казалось, что здесь говорят только правду.
Лицемеры! — хотелось мне бросить в лица этих напыщенных индюков, проливающих крокодиловы слёзы торжественных напутствий. Они и сами не прочь были бы отправить меня на тот свет! Вот только это преследуется по закону.
Что ж, я облегчил им жизнь своим уходом со сцены, во всех смыслах.
Мать и моя напарница по спектаклю рыдали, не играя. Спасибо вам, — есть, о чём поплакать.
Автобусом до кладбища, а там — снова на руках.
Я всё видел: деревья, птичек, кладбищенские оградки, безвольно покачивающееся в гробу тело.
Я прощался со всем живым и готовился вступить в мир мёртвых. Был бы я жив, меня сейчас душили бы слёзы: так мило стало мне это низкое свинцово-серое небо, голые ветви. Душа заметалась, как птичка по клетке в последней агонии. Душа — это я, это всё, что от меня осталось, а много это, или мало, — не мне судить. Я хотел только одного: сорваться с привязи, оказаться подальше от мёртвого куска мяса, когда-то бывшего мной, и свободно парить. Где угодно!
Я знаю, что чувствуешь, когда при тебе заколачивают крышку гроба, но совершенно иное, когда её заколачивают над тобой. Каждый гвоздь до основания пронзает тебя своим всемогуществом. От него нельзя избавиться. Все эти гвозди становятся частью тебя. Навечно.
Гроб ткнулся о дно могилы. Последние движения тела, и оно замерло, чтобы уже никогда не шевельнуться.
А я оставался внутри.
Блёклые лоскутки света ещё проникали через щели в крышке.
Что-то грохнулось сверху и рассыпалось по обшитому тканью дереву, заглушая стоны и рыдания наверху.
Ещё раз.
И ещё.
Меня засыпали: пока вручную, но скоро за дело возьмутся могильщики.
Последние искорки надежды на нечаянное уже освобождение меркли вместе с последними клочками света.
Подступала тьма. Неумолимо, вечной беззвёздной ночью приближалась она, зажимая меня в свои тиски.
Непреодолимая тьма.
Она окружает со всех сторон, щекочет мистическим страхом, но не проникает внутрь тебя и не даёт раствориться в себе.
Время исчезло окончательно. Я понятия не имею, сколько лежу, не дыша, не чувствуя ни запаха, ни сырости земли, а в квадриллионный раз вперяясь во тьму, подарившую мне только судороги души, гнетущие воспоминания и такие мучения, которые при жизни испытать просто нереально.
Если б не теснота в этой темноте. Если б сюда проникал хоть лучик света. Если б можно было заняться хоть чем-то, кроме бесконечного переваривания самого себя.
Мне понятно, почему все лгут о смерти: никто из живых её не видел. Зомби? — бред! — я не могу и пальцем двинуть, — какие уж тут ожившие мертвецы.
Агония угасла. Птичка в клетке замерла, осознав всю тщетность своих попыток выбраться.
Но, чу! — Что-то шебаршится с той стороны гроба! Скорей всего, это — первый червячок.
Хорошо, что я ничего не чувствую…
Сколько раз при жизни я присутствовал при прощаниях с умершими? — Не счесть! И почему-то мне всегда казалось, что здесь говорят только правду.
Лицемеры! — хотелось мне бросить в лица этих напыщенных индюков, проливающих крокодиловы слёзы торжественных напутствий. Они и сами не прочь были бы отправить меня на тот свет! Вот только это преследуется по закону.
Что ж, я облегчил им жизнь своим уходом со сцены, во всех смыслах.
Мать и моя напарница по спектаклю рыдали, не играя. Спасибо вам, — есть, о чём поплакать.
Автобусом до кладбища, а там — снова на руках.
Я всё видел: деревья, птичек, кладбищенские оградки, безвольно покачивающееся в гробу тело.
Я прощался со всем живым и готовился вступить в мир мёртвых. Был бы я жив, меня сейчас душили бы слёзы: так мило стало мне это низкое свинцово-серое небо, голые ветви. Душа заметалась, как птичка по клетке в последней агонии. Душа — это я, это всё, что от меня осталось, а много это, или мало, — не мне судить. Я хотел только одного: сорваться с привязи, оказаться подальше от мёртвого куска мяса, когда-то бывшего мной, и свободно парить. Где угодно!
Я знаю, что чувствуешь, когда при тебе заколачивают крышку гроба, но совершенно иное, когда её заколачивают над тобой. Каждый гвоздь до основания пронзает тебя своим всемогуществом. От него нельзя избавиться. Все эти гвозди становятся частью тебя. Навечно.
Гроб ткнулся о дно могилы. Последние движения тела, и оно замерло, чтобы уже никогда не шевельнуться.
А я оставался внутри.
Блёклые лоскутки света ещё проникали через щели в крышке.
Что-то грохнулось сверху и рассыпалось по обшитому тканью дереву, заглушая стоны и рыдания наверху.
Ещё раз.
И ещё.
Меня засыпали: пока вручную, но скоро за дело возьмутся могильщики.
Последние искорки надежды на нечаянное уже освобождение меркли вместе с последними клочками света.
Подступала тьма. Неумолимо, вечной беззвёздной ночью приближалась она, зажимая меня в свои тиски.
Непреодолимая тьма.
Она окружает со всех сторон, щекочет мистическим страхом, но не проникает внутрь тебя и не даёт раствориться в себе.
Время исчезло окончательно. Я понятия не имею, сколько лежу, не дыша, не чувствуя ни запаха, ни сырости земли, а в квадриллионный раз вперяясь во тьму, подарившую мне только судороги души, гнетущие воспоминания и такие мучения, которые при жизни испытать просто нереально.
Если б не теснота в этой темноте. Если б сюда проникал хоть лучик света. Если б можно было заняться хоть чем-то, кроме бесконечного переваривания самого себя.
Мне понятно, почему все лгут о смерти: никто из живых её не видел. Зомби? — бред! — я не могу и пальцем двинуть, — какие уж тут ожившие мертвецы.
Агония угасла. Птичка в клетке замерла, осознав всю тщетность своих попыток выбраться.
Но, чу! — Что-то шебаршится с той стороны гроба! Скорей всего, это — первый червячок.
Хорошо, что я ничего не чувствую…
Страница 2 из 2
