Оранжевая луна

Раньше я пытался лишь защитить тебя, но теперь вижу, что могу быть полезен и во многом другом.

— Твоя помощь всегда неоценима. Как бы я без тебя? Вот и сейчас я, знаешь, хочу кое-что записать… — Тогда прости, — он поднимается, — мне пора. Я знаю, что понадоблюсь тебе в ином качестве.

Я никогда не вижу его лица отчетливо. Оно точно в тумане — бледное, правильное, наверняка прекрасное, а я не могу разглядеть его. Он снова ускользает от меня, прячется. Исполнившись отчаянной решимости, я делаю шаг ему навстречу, пытаюсь коснуться его, но моя рука находит лишь пустоту. Я слышу спокойный холодный голос:

— Даже не пытайся. Смирись. Мы обречены, дитя. Мы не можем ни любить друг друга, как принято в мире, ни касаться друг друга, ведь мы — одно, нельзя любить свое отражение, свое дыхание, свою тень. Не так ли?

И он исчезает. Амур уходит от несчастной стареющей Психеи. Огненный змей из легенд покидает принимавшую его девицу. Бесплотный дракон тает в пустоте… Несущий смерть, что ты сделал со мной? Страж порога, владеющий этим тихим убежищем, владеющий мной самой, как и когда мы успели так слиться с тобой? И почему ты порой называешь меня матерью?

Мои ночи темны, наполнены усталостью, а порой и кошмарами. Не знаю, отчего я вдруг, лежа во мраке, вспоминаю, как в юности мне, боящейся всех и вся, привиделся во сне незнакомец, властный, спокойный, уверенный… И страстный. Вспомнилось, как испуганная, зажатая и некрасивая девчонка вдруг доверилась ему, пропустила его к себе и не пожалела об этом.

У незнакомца не было лица. Точнее, было, но я никак не могла разглядеть его. Было, было, конечно. Бледное, правильное и наверняка прекрасное… Мне слишком тяжело. Трудно дышать. Странная слабость, я будто почти не владею телом. Надо уснуть. Уснуть, обо всем забыть… Я внезапно просыпаюсь — без боли, без неудобства, без страдания. Кажется, я наконец-то выспалась как следует. Даже странно — ничто не мучит, не тревожит, не отвлекает, но непонятно другое: никто не зовет меня, да и вообще я никого не вижу. Ни сына, ни мужа, ни кошки… Кругом тьма. Где же я? Куда я попала? Что со мной?

Тьма подступает ко мне, окружает плотной стеной. Мне не по себе, но все же я чувствую в этом мраке нечто знакомое, почти родное. Я не могу видеть в нем, но могу различить звук, который заставляет меня воспрянуть.

Шаги. Те самые шаги.

— Это ты? — нерешительно спрашиваю я в темноту и, слепая, как новорожденный щенок, протягиваю руки. Через мгновение, показавшееся вечностью, спокойный голос произносит:

— Это я, — и холодные худые пальцы осторожно сжимают мои запястья.

Здесь повсюду темно. Судя по тому, как долго мы идем, мы в каком-то подобии огромной крепости. Я чувствую каменные стены, колонны, коридоры, обрывающиеся в никуда… Это место казалось бы жутким, если бы меня не вел за руку тот, к кому я даже не надеялась прикоснуться.

Еще несколько шагов по камням.

— Смотри, — шепчет он, и глаза мои раскрываются. Зрение восстанавливается, и первое, что я вижу, — окно, за окном все та же тьма — и огромная, во все небо, луна. Гигантская оранжевая лунища.

Я не могу восторгаться — это слишком сильное зрелище. Просто смотрю.

— Тебе страшно? — тихо спрашивает он.

— Нет, — отвечаю я. С ним и вправду не страшно, хотя я по-прежнему его не вижу.

— Просто грустно. Очень грустно отчего-то… — Так бывает поначалу.

— Что с нами? Мы умерли?

— Разве? Ведь мы рядом, мы наконец-то вместе, как ты и хотела. Как я хотел… — О… Я понимаю, да. Но ведь там, в том мире… Я хотела сказать, в наших мирах мы умерли, да?

— Боюсь, что да. Тебя это тревожит? То, как ты умерла, где твое тело, что там сейчас происходит?

— Нет, — честно отвечаю я.

— Мне только больно за сына… — Ничего, — он кладет руку мне на плечо.

— Жаль, что так вышло, конечно, но он привыкнет, обещаю, и всегда будет помнить о тебе и любить тебя.

Я плачу навзрыд о своем малыше. Оказывается, здесь, в этом черном мире, наполненном камнями, прахом и лунным светом, существуют слезы. Он не упрекает, не утешает. Просто стоит сзади и держит меня за плечи.

Некоторое время спустя мы сидим прямо на полу, прижимаясь друг к другу спинами. Какая же это великая отрада — наконец-то чувствовать его, знать, что он рядом… — Скажи, что теперь?

— Теперь… — он сперва медлит. Поколебавшись, продолжает:

— Теперь нам пора. Пришло время.

— Как? — удивляюсь я.

— Разве это еще не все?

— Что ты, — я чувствую, что он усмехается.

— Это только начало. Смерть — это всегда лишь начало пути… — Так идем! — я поворачиваюсь к нему, а он — ко мне. Мы стоим на коленях и смотрим друг на друга.

— Знаешь, — тихо произносит он, — для тебя это действительно еще не конец. Ты можешь выбрать, какой дорогой пойти.