— Сынуля, тебя украли? Ты не слышишь, как мама тут надрывается? Он останавливается, глядя из-под белых бровей застенчивыми голубыми глазами. Я уже не злюсь, хотя паршивец мог и не шляться по соседним дворам, пока я ору на балконе.
Добавить в моё избранное
7 мин, 10 сек 11310
— Ну? Кто кого?
Улыбнулся:
— Они — нас. Но это пока, вот завтра… — Поднимайся, я тебе третий раз рыбу разогреваю. Завтра… А если надают тебе там по голове, кто виноват будет?
Он взлетает быстрой птичкой, звонко стуча ладонью по перилам, притормаживает перед дверью и вежливо шаркает кроссовками о половик. Пыль на его лице лежит маской, оставляя лишь белые очки вокруг глаз, волосы стоят дыбом.
— Извини, мам, — плюхается развязывать шнурки, хотя, не будь меня рядом, просто стащил бы обувь с ног, безжалостно обдирая задники.
— Я часы забыл. И я… и еще… — Что? — я сажусь рядом на полосатый пуфик и кладу руку на стриженый затылок сына. Ощущение приятное, словно гладишь игрушечного ежика.
— Ты сейчас можешь не подглядывать? Мне тут надо… — напряженная улыбка, — в общем, ты не смотри.
Я-то знаю, в чем дело — завтра мой день рождения, двадцать семь лет. Он хочет перепрятать подарок из ящика письменного стола под свою кровать — из года в год повторяется одно и то же. Но я серьезно киваю:
— А как же. Буду сидеть в своей комнате, как мышка.
Ужинаем. Он грызет рыбу, как маленький забавный щенок. Зубы у него белые, молочные, между передними широкий просвет — будущая проблема. Но пока все безмятежно. Открыта балконная дверь, шевелится от ветра яркая штора, солнце мажет по стенам щедрой кистью, капая на пол сияющей краской. Под столом лежит забытый всеми красный мячик, от него тянется длинная тень.
Мой сын кидает на меня взгляд, синий и ясный:
— Ты чего, мам?
— Я люблю тебя.
Вдалеке, за новостройками и фабричными трубами — красный, как кровь, зимний рассвет. В палате бело, чисто, стекла перечерчены холодно блестящими новогодними гирляндами, висят бумажные снежинки в тетрадную клетку. Мои вещи — кучей на стуле, ботинки стоят, медленно стекая на линолеум грязной талой водой.
— Переоделась? Халат можешь не надевать, у нас топят сегодня хорошо. Носки, тапочки есть? Нет носков — я дам, за двадцать рублей. И пеленку. Не пила, не ела?
Отвечаю автоматом:
— Не пила, не ела.
— Больно не будет, — тетенька в голубом халате с нашитой биркой Фельдшер ждет меня в дверях.
— Сделают укол, и сразу уснешь. Температуры нет?
— Нет.
— Лет сколько?
— Семнадцать.
— Угу, — записывает в карточку.
— Срок?
— Шесть недель.
В коридоре взмывает и тут же стихает горький плач, тихий женский голос уговаривает: Ну, доченька, ну, милая, ну, ты же все понимаешь… И я бы заплакала, а лучше схватила бы свои шмотки и вымелась бегом в разгорающееся утро. Домой. Но дома — он, а ему не нужны мои дети.
— Не бойся, — фельдшерица поторапливает движением руки.
— У нас хороший доктор, женщина, она хорошо всегда делает. Пошли, пошли, время.
Отодвинув ее, в палату въезжает каталка с телом: светлые волосы, лет тридцать, стонет.
— Ей больно? — чувствую, как трясутся руки.
— Нет. Снится. Вот если будешь бояться — и тебе приснится.
Встаю и иду, заплетаясь.
— А кто ей снится? Ребенок?
Легкий колющий взгляд:
— Не думай об этом как о ребенке, иначе крыша съедет.
В одной ее ручонке — моя ладонь, в другой — цветы, и мы идем в школу. Хоть и сентябрь, а тепло, солнечно, летает паутина среди тонких деревьев парка.
— Мама, а там точно не надо спать после обеда? — моя дочь озабоченно хмурится. Белый бант подпрыгивает у нее на затылке, клетчатая юбка вихляется при ходьбе.
— Совершенно точно.
— Смотри, если врешь — я тебе никогда не прощу! — хмурость вдруг сменяется улыбкой.
— А я покажу им, как прыгаю в резиночки, да? У меня будет куча подруг.
Улыбнулась, шагает уже бодро. Рюкзак ей великоват, надо лямки, что ли, подтянуть. Ногами шаркает по-страшному, скоро от подметок одни воспоминания останутся.
— Заяц, ты можешь ноги поднимать? Ты же не на лыжах, в конце концов.
— Не учи меня жить!
Я посильнее сжимаю ее ладошку, крошечную и слабую, будто это и не рука вовсе, а стебель цветка.
Мы много гуляли в это лето — почти каждый вечер. Выходя с работы, я уже видела ее — она кружила перед проходной пестрой бабочкой в ярком шелковом платье, и все смотрели на нее. А моя капризная девочка, не замечая никого, ждала только меня. И, взявшись за руки, мы вместе проваливались до темноты в омут фантазий: обычный микрорайон становился для нас то страной эльфов, то удивительной долиной, населенной невидимками, то морем, то горами, то иной планетой со своими законами тяготения.
И вот — осень.
— Мама, а я знаю секрет, — смотрит снизу вверх, хлопая ресницами.
— Сказать? Вон там, за деревьями, есть пещера. В ней живут дикие люди — они выходят только ночью. Но можно подсмотреть, как они спят. Пойдем сегодня?
Улыбнулся:
— Они — нас. Но это пока, вот завтра… — Поднимайся, я тебе третий раз рыбу разогреваю. Завтра… А если надают тебе там по голове, кто виноват будет?
Он взлетает быстрой птичкой, звонко стуча ладонью по перилам, притормаживает перед дверью и вежливо шаркает кроссовками о половик. Пыль на его лице лежит маской, оставляя лишь белые очки вокруг глаз, волосы стоят дыбом.
— Извини, мам, — плюхается развязывать шнурки, хотя, не будь меня рядом, просто стащил бы обувь с ног, безжалостно обдирая задники.
— Я часы забыл. И я… и еще… — Что? — я сажусь рядом на полосатый пуфик и кладу руку на стриженый затылок сына. Ощущение приятное, словно гладишь игрушечного ежика.
— Ты сейчас можешь не подглядывать? Мне тут надо… — напряженная улыбка, — в общем, ты не смотри.
Я-то знаю, в чем дело — завтра мой день рождения, двадцать семь лет. Он хочет перепрятать подарок из ящика письменного стола под свою кровать — из года в год повторяется одно и то же. Но я серьезно киваю:
— А как же. Буду сидеть в своей комнате, как мышка.
Ужинаем. Он грызет рыбу, как маленький забавный щенок. Зубы у него белые, молочные, между передними широкий просвет — будущая проблема. Но пока все безмятежно. Открыта балконная дверь, шевелится от ветра яркая штора, солнце мажет по стенам щедрой кистью, капая на пол сияющей краской. Под столом лежит забытый всеми красный мячик, от него тянется длинная тень.
Мой сын кидает на меня взгляд, синий и ясный:
— Ты чего, мам?
— Я люблю тебя.
Вдалеке, за новостройками и фабричными трубами — красный, как кровь, зимний рассвет. В палате бело, чисто, стекла перечерчены холодно блестящими новогодними гирляндами, висят бумажные снежинки в тетрадную клетку. Мои вещи — кучей на стуле, ботинки стоят, медленно стекая на линолеум грязной талой водой.
— Переоделась? Халат можешь не надевать, у нас топят сегодня хорошо. Носки, тапочки есть? Нет носков — я дам, за двадцать рублей. И пеленку. Не пила, не ела?
Отвечаю автоматом:
— Не пила, не ела.
— Больно не будет, — тетенька в голубом халате с нашитой биркой Фельдшер ждет меня в дверях.
— Сделают укол, и сразу уснешь. Температуры нет?
— Нет.
— Лет сколько?
— Семнадцать.
— Угу, — записывает в карточку.
— Срок?
— Шесть недель.
В коридоре взмывает и тут же стихает горький плач, тихий женский голос уговаривает: Ну, доченька, ну, милая, ну, ты же все понимаешь… И я бы заплакала, а лучше схватила бы свои шмотки и вымелась бегом в разгорающееся утро. Домой. Но дома — он, а ему не нужны мои дети.
— Не бойся, — фельдшерица поторапливает движением руки.
— У нас хороший доктор, женщина, она хорошо всегда делает. Пошли, пошли, время.
Отодвинув ее, в палату въезжает каталка с телом: светлые волосы, лет тридцать, стонет.
— Ей больно? — чувствую, как трясутся руки.
— Нет. Снится. Вот если будешь бояться — и тебе приснится.
Встаю и иду, заплетаясь.
— А кто ей снится? Ребенок?
Легкий колющий взгляд:
— Не думай об этом как о ребенке, иначе крыша съедет.
В одной ее ручонке — моя ладонь, в другой — цветы, и мы идем в школу. Хоть и сентябрь, а тепло, солнечно, летает паутина среди тонких деревьев парка.
— Мама, а там точно не надо спать после обеда? — моя дочь озабоченно хмурится. Белый бант подпрыгивает у нее на затылке, клетчатая юбка вихляется при ходьбе.
— Совершенно точно.
— Смотри, если врешь — я тебе никогда не прощу! — хмурость вдруг сменяется улыбкой.
— А я покажу им, как прыгаю в резиночки, да? У меня будет куча подруг.
Улыбнулась, шагает уже бодро. Рюкзак ей великоват, надо лямки, что ли, подтянуть. Ногами шаркает по-страшному, скоро от подметок одни воспоминания останутся.
— Заяц, ты можешь ноги поднимать? Ты же не на лыжах, в конце концов.
— Не учи меня жить!
Я посильнее сжимаю ее ладошку, крошечную и слабую, будто это и не рука вовсе, а стебель цветка.
Мы много гуляли в это лето — почти каждый вечер. Выходя с работы, я уже видела ее — она кружила перед проходной пестрой бабочкой в ярком шелковом платье, и все смотрели на нее. А моя капризная девочка, не замечая никого, ждала только меня. И, взявшись за руки, мы вместе проваливались до темноты в омут фантазий: обычный микрорайон становился для нас то страной эльфов, то удивительной долиной, населенной невидимками, то морем, то горами, то иной планетой со своими законами тяготения.
И вот — осень.
— Мама, а я знаю секрет, — смотрит снизу вверх, хлопая ресницами.
— Сказать? Вон там, за деревьями, есть пещера. В ней живут дикие люди — они выходят только ночью. Но можно подсмотреть, как они спят. Пойдем сегодня?
Страница 1 из 3
