— Сынуля, тебя украли? Ты не слышишь, как мама тут надрывается? Он останавливается, глядя из-под белых бровей застенчивыми голубыми глазами. Я уже не злюсь, хотя паршивец мог и не шляться по соседним дворам, пока я ору на балконе.
Добавить в моё избранное
7 мин, 10 сек 11311
Ты все равно отгул взяла. Пойдем?
— Обязательно.
— Ты штаны надень, — она озабоченно глядит на мою юбку, — а то все колготки порвешь. Там та-акие заросли! — ее воображение уже рисует невероятные картины.
— И волки там! Им надо дать колбасы, а то не пропустят, понимаешь?
— Да, заяц.
Я веду ее первый раз в школу и вижу сквозь солнечный парк маленький кусочек будущего: русая голова моей дочери, склоненная над клавиатурой компьютера, щелчки клавиш, а потом — яркие обложки ее книг в магазинной витрине с надписью Новинки и рядом — девочка, уже взрослая, позирует мне с авторским экземпляром в руках: Мам, щелкни меня здесь!, а я навожу фотоаппарат, стараясь захватить в кадр любопытную стайку новых читателей и улыбку продавщицы… — Мама, ты боишься? — дочь останавливается и с опаской оглядывается на безмятежные деревья за оградой.
— Не бойся, я им тебя не дам! Пока я рядом, можешь не бояться, я же знаю, как отпугнуть волков! — на ее лице расплывается торжествующая улыбка.
— А ты думала! Надо просто сказать: Кыш! и хлопнуть в ладоши… — Что ты, с тобой я никого не боюсь.
— А почему ты плачешь?
— Я люблю тебя.
— Привет! — вокруг белого гинекологического кресла кружком, как сказочные маги, стоят трое в темно-зеленых халатах.
— Заходи, заходи. Ты первый раз? Это не больно, просто поспишь, и все. Ты не пила, не ела?
Я неотрывно смотрю на докторшу, она молодая, с добрыми серыми глазами, в легких очках. Руки, спрятанные в резиновые коконы перчаток, кажутся невесомыми и неживыми, как руки статуи, застывшие у груди.
— Проходи, — она кивает на кресло, — ложись. Наркоз как переносишь? Не знаешь?
Анестезиолог — молодой парень, но я не чувствую стыда, только страх. Ложусь, изнывая от дрожи. Теплая рука толстой медсестры касается моей коленки:
— Все будет хорошо. Тебе же сказали: будешь бояться, кошмар приснится. Ну, давай, расслабься. Пока не уснешь, доктор ничего делать не станет… — Скажите, а это будет видно — мальчик у меня или девочка?
Переглядываются:
— А это имеет значение?
— Подождите! — мои руки хватаются за жесткое ложе, застеленное шершавой простыней.
— Скажите: он уже как человек? Руки, ноги… глаза?
— Может, еще подумаешь? — сестра гладит меня по голове.
— Хочешь? Подумай. Иди домой и подумай, время еще есть.
— Тебя кто-то заставляет аборт делать? — докторша смотрит серьезно.
— Ты сама-то как? Ты хочешь ребенка?
Стискиваю зубы и ложусь на место, покорно складывая руки в замок. Обручального кольца у меня нет, зато есть Он — но ему не нужны мои дети… — Дай ручку, — ласково говорит анестезиолог.
— Сейчас будешь считать вслух, хорошо?
— Ты решила? — медсестра наклоняется низко.
Я киваю. Сейчас меня съедят, и никто не крикнет Кыш!, чтобы защитить меня от волков. Мгновенная мысль: а вдруг не выдержит сердце, и я не проснусь?
Тонкая игла приносит мурашки в ногах и волну тупого успокоения.
— Раз, два, три, четыре… четыре, пять… Кыш, кыш!… — это последнее, что я слышу.
Утром сын снова бежит играть в войну, но сначала, хитрый, как лисенок, подкрадывается к моей кровати и тоненько поет:
— С днем рождения, мама!
В руки мне ложится блестящий сверточек. Внутри — маленький бегемотик из искусственного меха, и не покупной, а сшитый собственными руками, это видно по грубым стежкам и глазам-пуговицам.
— Господи, сынуля, это ты сам?
Сияет от радости:
— Угу. Ну… девчонки помогли… немного.
Он — честный. Наверное, в наше время это не так и хорошо, но и встречается не так часто. Надо растить в нем это, чтобы через много лет (снова крохотный кусочек будущего) люди, зависящие от него, не погибли в страшной катастрофе на полигоне: он найдет в себе силы признаться, что установка не готова к пуску, и потеряет работу. Но они — эти люди — смотрят на меня оттуда, из середины двадцать первого столетия. Живые и невредимые благодаря моему сыну.
— Спасибо, милый. Это здорово.
Все размывается.
Я одна.
На животе у меня лежит пластиковая бутылка со льдом, но я почти не чувствую холода. Вот и все. А ведь правда — больно совсем не было. И сердце выдержало, не остановилось.
Внизу — голоса. Дотягиваюсь до окна: у дверей родильного отделения молодую женщину с маленьким свертком на руках встречают с цветами благообразная мать в каракулевой шубке, седоватый отец, три щебечущие подружки. Мужа среди них нет, но она вдруг вскидывает сияющие глаза и смотрит на меня сквозь пелену счастья — смотрит с той стороны, откуда пришла и я. У нее тоже есть (или был) какой-то Он, которому оказались не нужны ее дети. Но… Я знаю: по-настоящему плохо мне станет потом, когда полностью отойдет наркоз, и я смогу чувствовать взгляд ребенка, мной не рожденного, принадлежащего прошлому — а не будущему.
— Обязательно.
— Ты штаны надень, — она озабоченно глядит на мою юбку, — а то все колготки порвешь. Там та-акие заросли! — ее воображение уже рисует невероятные картины.
— И волки там! Им надо дать колбасы, а то не пропустят, понимаешь?
— Да, заяц.
Я веду ее первый раз в школу и вижу сквозь солнечный парк маленький кусочек будущего: русая голова моей дочери, склоненная над клавиатурой компьютера, щелчки клавиш, а потом — яркие обложки ее книг в магазинной витрине с надписью Новинки и рядом — девочка, уже взрослая, позирует мне с авторским экземпляром в руках: Мам, щелкни меня здесь!, а я навожу фотоаппарат, стараясь захватить в кадр любопытную стайку новых читателей и улыбку продавщицы… — Мама, ты боишься? — дочь останавливается и с опаской оглядывается на безмятежные деревья за оградой.
— Не бойся, я им тебя не дам! Пока я рядом, можешь не бояться, я же знаю, как отпугнуть волков! — на ее лице расплывается торжествующая улыбка.
— А ты думала! Надо просто сказать: Кыш! и хлопнуть в ладоши… — Что ты, с тобой я никого не боюсь.
— А почему ты плачешь?
— Я люблю тебя.
— Привет! — вокруг белого гинекологического кресла кружком, как сказочные маги, стоят трое в темно-зеленых халатах.
— Заходи, заходи. Ты первый раз? Это не больно, просто поспишь, и все. Ты не пила, не ела?
Я неотрывно смотрю на докторшу, она молодая, с добрыми серыми глазами, в легких очках. Руки, спрятанные в резиновые коконы перчаток, кажутся невесомыми и неживыми, как руки статуи, застывшие у груди.
— Проходи, — она кивает на кресло, — ложись. Наркоз как переносишь? Не знаешь?
Анестезиолог — молодой парень, но я не чувствую стыда, только страх. Ложусь, изнывая от дрожи. Теплая рука толстой медсестры касается моей коленки:
— Все будет хорошо. Тебе же сказали: будешь бояться, кошмар приснится. Ну, давай, расслабься. Пока не уснешь, доктор ничего делать не станет… — Скажите, а это будет видно — мальчик у меня или девочка?
Переглядываются:
— А это имеет значение?
— Подождите! — мои руки хватаются за жесткое ложе, застеленное шершавой простыней.
— Скажите: он уже как человек? Руки, ноги… глаза?
— Может, еще подумаешь? — сестра гладит меня по голове.
— Хочешь? Подумай. Иди домой и подумай, время еще есть.
— Тебя кто-то заставляет аборт делать? — докторша смотрит серьезно.
— Ты сама-то как? Ты хочешь ребенка?
Стискиваю зубы и ложусь на место, покорно складывая руки в замок. Обручального кольца у меня нет, зато есть Он — но ему не нужны мои дети… — Дай ручку, — ласково говорит анестезиолог.
— Сейчас будешь считать вслух, хорошо?
— Ты решила? — медсестра наклоняется низко.
Я киваю. Сейчас меня съедят, и никто не крикнет Кыш!, чтобы защитить меня от волков. Мгновенная мысль: а вдруг не выдержит сердце, и я не проснусь?
Тонкая игла приносит мурашки в ногах и волну тупого успокоения.
— Раз, два, три, четыре… четыре, пять… Кыш, кыш!… — это последнее, что я слышу.
Утром сын снова бежит играть в войну, но сначала, хитрый, как лисенок, подкрадывается к моей кровати и тоненько поет:
— С днем рождения, мама!
В руки мне ложится блестящий сверточек. Внутри — маленький бегемотик из искусственного меха, и не покупной, а сшитый собственными руками, это видно по грубым стежкам и глазам-пуговицам.
— Господи, сынуля, это ты сам?
Сияет от радости:
— Угу. Ну… девчонки помогли… немного.
Он — честный. Наверное, в наше время это не так и хорошо, но и встречается не так часто. Надо растить в нем это, чтобы через много лет (снова крохотный кусочек будущего) люди, зависящие от него, не погибли в страшной катастрофе на полигоне: он найдет в себе силы признаться, что установка не готова к пуску, и потеряет работу. Но они — эти люди — смотрят на меня оттуда, из середины двадцать первого столетия. Живые и невредимые благодаря моему сыну.
— Спасибо, милый. Это здорово.
Все размывается.
Я одна.
На животе у меня лежит пластиковая бутылка со льдом, но я почти не чувствую холода. Вот и все. А ведь правда — больно совсем не было. И сердце выдержало, не остановилось.
Внизу — голоса. Дотягиваюсь до окна: у дверей родильного отделения молодую женщину с маленьким свертком на руках встречают с цветами благообразная мать в каракулевой шубке, седоватый отец, три щебечущие подружки. Мужа среди них нет, но она вдруг вскидывает сияющие глаза и смотрит на меня сквозь пелену счастья — смотрит с той стороны, откуда пришла и я. У нее тоже есть (или был) какой-то Он, которому оказались не нужны ее дети. Но… Я знаю: по-настоящему плохо мне станет потом, когда полностью отойдет наркоз, и я смогу чувствовать взгляд ребенка, мной не рожденного, принадлежащего прошлому — а не будущему.
Страница 2 из 3
