Я больше не видела красоты. Вернее, видела картинку, объективно прекрасную — пейзаж, когда природа замерла, в изумительной гармонии сплетая молочное небо и черные ветви с мертвыми листьями; мгновение, когда ребенок улыбнулся случайному прохожему; классическую музыку, что вдруг раздалась из открытого окна, пронизывая надрывный шум города кристальной чистотой… Я видела, но не могла почувствовать. Не могла избавиться от той тоски, той дыры, что разъела мою душу. Не могла избавиться от памяти прикосновения, что уничтожило меня, оставив пустую оболочку. Сладкой возлюбленной памяти.
Добавить в моё избранное
5 мин, 19 сек 479
— Давай разобьём на тысячу осколков каждую мечту, каждую фантазию и насладимся этим блеском, как ничем иным… Возможно, эти слова просто приснились, а может, сложились из обрывков чужих фраз, застряли, закольцевали мой разум, и никак не желают оставить в покое.
Я знала одно — в моей тоске, моей слепоте, моем нахлынувшем волной безумии виновато то существо. Оно преследовало меня долго. С самого детства, когда я еще была полна жизни и любви ко всему миру, да и сам мир виделся совсем иным — безграничным, сверкающим миллиардами оттенков. Выбирай какой хочешь, поглощай или поглощайся, наслаждайся целиком и полностью, каждой грезой, каждой каплей реальности, которые как я всегда знала, были неотделимым целым.
Я изучала и наблюдала, хотя родители считали, что я просто трачу зря время, и жила без забот. Но иногда, возвращаясь со школы домой зимними вечерами, или во время поздних летних прогулок, я чувствовала неясную тревогу, будто за мной шла какая-то тень. И шептала время от времени на ухо что-то мутное, будоражащее и пугающее. Со временем эта тень становилась все плотнее, все чаще, ее шепот громче и громче… а затем она и вовсе прекратила оставлять меня: обнимала ночью вместо мужчины, ходила рядом днем вместо подруги, держала за плечо вместо родителей — стала для меня совершенным всем.
Ее присутствие, незримое, постоянное, с каждой секундой становилось все осязаемей, и я хотела дать ей или ему имя, но каждое слово казалось ошибкой. Мое родное существо, тень моя, оставалась неназванной, и это тяготило меня все сильнее.
Все вокруг выцветало, не красками, а чувствами. И иногда прижимаясь к груди любовника мне кричать хотелось от ужаса — нет ничего, ни тепла, ни холода, ни отвращения. Я могла играть и делать вид, что все идет как должно, но какая же это ложь в глубине души. Я не молчала, нет, многим пыталась объяснить, что со мной, выдумывала красочные сравнения, находила музыкальные ассоциации, нужные обрывки фраз из постмодернистских сюрреалистичных книг, но все, что слышала в ответ это глупые успокоения — все с тобой нормально, ты чувствуешь то же, что и другие люди, но тебе этого мало, вот и всякие глупости в голову лезут… Полную бессмыслицу я слышала в ответ, и это были те редкие мгновения, когда я ощущала нечто подобное ненависти на их проклятую слепоту, слепоту не потому, что рядом существо, что крадет душу, а потому что сами ничего видеть не желают, ограничивают мир только своим восприятием, как они видят, так и правильно, и собственные страхи и сомнения будто бы всем остальным свойственны.
Я больше не хотела понимания. Не хотела, чтобы сбылись детские надежды. Хотела только одно из двух: либо существо покидает меня вместе с памятью о нем, либо сливается ос мной воедино, обретая имя.
Я была так наивна.
Однажды, дурацкой осенью, холодной и блеклой, в тщательно вымеренных за тысячелетия тонах, вовлекающих в ту самую беспробудную осеннюю депрессию. В ту осень, когда не было ничего насыщенней за серость неба и лиричней плавающего листа в грязной луже, я встретила мужчину, которого полюбила. Который услышал меня и попытался избавиться от тени. Делал все, что она — спал со мной, шептал на ухо, всегда-всегда рядом. Каждое его прикосновение обжигало, сдирало кожу, каждый взгляд — вырывал глаза, каждое слово — и голова как будто лопнет как переспелый арбуз. Но, Боже, как же я его любила, как же он менял любил. Как я благословляла его имя. Я думала, что навсегда останусь одиноким инородным элементом расчудесной мировой гармонии, буду смотреть, но не видеть, слушать и не слышать, касаться и чувствовать, а тут мой проводник, через боль, ужасную, невыносимую боль, но каждая ее капля как глоток воды после жажды, что длилась вечность.
Мое сердце вновь чувствовало.
Ах, как оно чувствовало, с какой страстью, с какой жаждой поглощало каждый миг. Эта мерзкая, расплывающаяся от постоянного дождя осень, хлюпающая, брызгающая грязью, обволакивающая ленью и тоской осень стала самой прекрасной в моей жизни. Все умирало, а я возрождалась, с каждым совместным глотком горького кофе, совместным вздохом восхищения, стоном разочарования, возгласом нежданной радости, криком непредвиденной ярости. Он заполнял все вокруг, воплотил в себе мою тень, но настоящую, такую живую!
Друзья радовались за меня, родители намекали на замужество, но как же мне плевать было на все социальные условности. Я не могла думать о будущем, я наслаждалась каждым мгновением настоящего, и оно подвластно моему желанию оставалось неизменным. Приближался конец года, а за окном все тот же пейзаж, природа замерла со мной, благосклонно растянула для нас двоих осень до бесконечности.
Боль перемен ушла, я была жива с ног до головы, а моя зловещая тень осталась смутным воспоминанием.
Потом все ушло.
Кажется, я слушала в музыку, сидела в кресле, укутанная пледом на балконе, в наушниках звучало нечто трагично-воздушное, и холодный ветер ласкал мое лицо.
Я знала одно — в моей тоске, моей слепоте, моем нахлынувшем волной безумии виновато то существо. Оно преследовало меня долго. С самого детства, когда я еще была полна жизни и любви ко всему миру, да и сам мир виделся совсем иным — безграничным, сверкающим миллиардами оттенков. Выбирай какой хочешь, поглощай или поглощайся, наслаждайся целиком и полностью, каждой грезой, каждой каплей реальности, которые как я всегда знала, были неотделимым целым.
Я изучала и наблюдала, хотя родители считали, что я просто трачу зря время, и жила без забот. Но иногда, возвращаясь со школы домой зимними вечерами, или во время поздних летних прогулок, я чувствовала неясную тревогу, будто за мной шла какая-то тень. И шептала время от времени на ухо что-то мутное, будоражащее и пугающее. Со временем эта тень становилась все плотнее, все чаще, ее шепот громче и громче… а затем она и вовсе прекратила оставлять меня: обнимала ночью вместо мужчины, ходила рядом днем вместо подруги, держала за плечо вместо родителей — стала для меня совершенным всем.
Ее присутствие, незримое, постоянное, с каждой секундой становилось все осязаемей, и я хотела дать ей или ему имя, но каждое слово казалось ошибкой. Мое родное существо, тень моя, оставалась неназванной, и это тяготило меня все сильнее.
Все вокруг выцветало, не красками, а чувствами. И иногда прижимаясь к груди любовника мне кричать хотелось от ужаса — нет ничего, ни тепла, ни холода, ни отвращения. Я могла играть и делать вид, что все идет как должно, но какая же это ложь в глубине души. Я не молчала, нет, многим пыталась объяснить, что со мной, выдумывала красочные сравнения, находила музыкальные ассоциации, нужные обрывки фраз из постмодернистских сюрреалистичных книг, но все, что слышала в ответ это глупые успокоения — все с тобой нормально, ты чувствуешь то же, что и другие люди, но тебе этого мало, вот и всякие глупости в голову лезут… Полную бессмыслицу я слышала в ответ, и это были те редкие мгновения, когда я ощущала нечто подобное ненависти на их проклятую слепоту, слепоту не потому, что рядом существо, что крадет душу, а потому что сами ничего видеть не желают, ограничивают мир только своим восприятием, как они видят, так и правильно, и собственные страхи и сомнения будто бы всем остальным свойственны.
Я больше не хотела понимания. Не хотела, чтобы сбылись детские надежды. Хотела только одно из двух: либо существо покидает меня вместе с памятью о нем, либо сливается ос мной воедино, обретая имя.
Я была так наивна.
Однажды, дурацкой осенью, холодной и блеклой, в тщательно вымеренных за тысячелетия тонах, вовлекающих в ту самую беспробудную осеннюю депрессию. В ту осень, когда не было ничего насыщенней за серость неба и лиричней плавающего листа в грязной луже, я встретила мужчину, которого полюбила. Который услышал меня и попытался избавиться от тени. Делал все, что она — спал со мной, шептал на ухо, всегда-всегда рядом. Каждое его прикосновение обжигало, сдирало кожу, каждый взгляд — вырывал глаза, каждое слово — и голова как будто лопнет как переспелый арбуз. Но, Боже, как же я его любила, как же он менял любил. Как я благословляла его имя. Я думала, что навсегда останусь одиноким инородным элементом расчудесной мировой гармонии, буду смотреть, но не видеть, слушать и не слышать, касаться и чувствовать, а тут мой проводник, через боль, ужасную, невыносимую боль, но каждая ее капля как глоток воды после жажды, что длилась вечность.
Мое сердце вновь чувствовало.
Ах, как оно чувствовало, с какой страстью, с какой жаждой поглощало каждый миг. Эта мерзкая, расплывающаяся от постоянного дождя осень, хлюпающая, брызгающая грязью, обволакивающая ленью и тоской осень стала самой прекрасной в моей жизни. Все умирало, а я возрождалась, с каждым совместным глотком горького кофе, совместным вздохом восхищения, стоном разочарования, возгласом нежданной радости, криком непредвиденной ярости. Он заполнял все вокруг, воплотил в себе мою тень, но настоящую, такую живую!
Друзья радовались за меня, родители намекали на замужество, но как же мне плевать было на все социальные условности. Я не могла думать о будущем, я наслаждалась каждым мгновением настоящего, и оно подвластно моему желанию оставалось неизменным. Приближался конец года, а за окном все тот же пейзаж, природа замерла со мной, благосклонно растянула для нас двоих осень до бесконечности.
Боль перемен ушла, я была жива с ног до головы, а моя зловещая тень осталась смутным воспоминанием.
Потом все ушло.
Кажется, я слушала в музыку, сидела в кресле, укутанная пледом на балконе, в наушниках звучало нечто трагично-воздушное, и холодный ветер ласкал мое лицо.
Страница 1 из 2
