Вторник

Слишком долго мы любили, Чтобы все еще любить… Вторник… Чертов день, ненавижу календари! Я с бешеной злобой оторвала очередной листок и в этот момент случайно увидела в зеркале свое лицо. На меня глядела глазами полными ненависти ко всему сущему 17-летняя девчонка в клетчатой ковбойской рубашке с закатанными рукавами.

— Доброе утро, последний герой, — кивнула я ей. Девчонка ответила мне легким кивком головы.

По дороге в ванную меня поймал телефонный звонок. Очередная фирма «Рога и копыта» услужливо предлагала мне съездить в Турцию всего за 2999 долларов. Я клятвенно обещала им, что если соберусь в Турцию, то непременно воспользуюсь именно их услугами. Мы полюбовно распрощались, и я побежала варить кофе. Делать это на старой электрической плитке крайне затруднительно: кофе упорно не хотел закипать и даже не делал никаких попыток, но когда я все же отвернулась на секунду, он с радостным шипением вырвался наружу из жезве, образовав на плитке живописную лужицу. Я грязно выругалась на коварный напиток и дала себе слово вечером все отмыть — сейчас времени уже не было.

В девять, как мы и договаривались, позвонил Вадим. Он только что закончил работу над очередным шедевром из серии «Негры ночью грузят уголь»(дальше создания копии Черного Квадрата он так и не пошел) и теперь звал меня и Ольгу, желая услышать очередную порцию комплиментов. Похвалы были его наркотиком. Жесткая критика угнтала его: любое, даже самое мелкое, замечание он воспринимал в штыки, называл«обидчика» безмозглым кретином и порывал с ним всяческие отношения. Удивительно, как ему удавалось при этом сохранить некоторое количество друзей. Видимо, все они были либо как я, настроены пофигистически-либерально, либо как Ольга, питали тайную или явную страсть к самому Вадиму.

В карман черного пальто были помещены пятнадцать рублей наличными, плеер с кассетой, состоящей из лично мною подобранных песен, и ключи. Черези десять минут я уже шагала по Садовому кольцу в направлении дома Вадима.

Мрачный Кипеловский вокал: «Для миллионов ты невиновен, мой же отец Сатана» сменился еще менее жизнерадостным Самойловским:

Мой Святой Отец, мне уже конец Моя вечность умрет на огне.

Я уже лечу, я тебе кричу, Как я был на войне… В те суровые дни нам уснуть не давал Трижды русский восточный фронт, Видел ты, знаешь сам, в своих помыслах чист Я ушел защищать фатерлянд… Вадим жил в центре Москвы, недалеко от меня, в том самом знаменитом Булгаковском доме, правда, в соседнем подъезде, по поводу чего страшно сокрушался. Его голубой в темно-синюю крапинку мечтой было переехать в злополучную квартиру Љ 50. Когды ма напоминали ему о судьбе Берлиоза и Лиходеева, Вадим только пожимал плечами и многозначительно говорил: «А вдруг?»… Дверь его квартиры была разрисована, как определял сам автор, в стиле «пост-модернистская эклектика». Чем определялся этот стиль Вадим так и не смог вразумительно объяснить, заставив тем самым нас считать себя ущербными людьми, не способными воспринимать высокое искусство.

Вадим открыл мне дверь в черном китайском халате с желтым вышитым драконом. Не говоря ни слова, он потащил меня за руку в «мастерскую» и поставил перед мольбертом.

— Теперь закрой глаза, — радостно закричал он.

Я повиновалась.

— Открывай, — скомандовал Вадим.

Моему взгляду предстало ярко-синее полотно, на котором были изображены две протянутые друг к другу оранжевые руки.

Я несколько минут помолчала. Вадим выжидающе смотрел на меня.

— Хм… Ну и как это… называется?

— Измена! — ответил Вадик, глядя на картину глазами счастливого отца, выходящего из роддома.

— Измена?! А почему? — я чувствовала, что даже моей логики недостаточно, чтобы понять грандиозность этого замысла.

— Ну как же ты не видишь! — яростно жестикулировал Вадим, — на одной руке обручальное кольцо, рука явно мужская. А вторая женская — на ней маникюр. Значит, это мужчина с любовницей. Синий фон — значит дело происходит вечером или даже ночью… — Стоп, — прервала я его тираду, — во-первых, руки абсолютно одинаковы, что «мужская», что «женская». У меня вот, например, тоже нет маникюра. Во-вторых, почему это не может быть его знакомая, а не любовница. Я здесь вижу только рукопожатие. Или это уже измена? А потом, почему его жена должна всегда носить кольцо? Может она его сняла, а рука, тем не менее, ее?

Вадим был подавлен. Он молчал минуты две, наконец бросил на меня горький взгляд и накрыл картину тканью. Я почувствовала себя неловко.

— Вадик, ну не надо так. Ну, не удалось — что поделаешь. Просто… идеи не хватает. Помнишь, у тебя ведь была прекрасная «Крыса в блюдце с вишневым варьеньем»? Ее брали на выставку в ЦДХ. Ну, подумаешь — одна неудача… — Ты ничего не понимаешь! — злобно воскликнул Вадим. Это гениальная работа! Лет через сорок ее повесят в музее, вместо твого Сальвадора Дали. И люди толпами пойдут смотреть на нее.