Фишка

Человечек едва двигает ручками и ножками, непонимающими глазёнками таращится вокруг себя, с трудом поворачивая свою крошечную головку.

Но эта загадочная тумбочка не видна окружающим его людям и его родителям. Она видна одному лишь ему, в его собственном мире. Мире, в котором он уже может свободно ходить, но который пока еще совсем пуст: лишь одно огромное белое, ничем не заполненное пространство, в котором кроме него самого и этой прекрасной тумбочки больше никого и ничего нет.

Но вот прошло несколько минут, и человечек с любопытством обнаруживает у этой тумбочки маленькие дверные ручки, инкрустированные блестящими, преломляющими льющийся отовсюду свет прозрачными кристалликами.

Заворожённый, он протягивает к ним свои ручонки, как вдруг в окружающем его пустом пространстве откуда ни возьмись образовались прямоугольные очертания дверного проёма.

Человечек с любопытством уставился на расширяющуюся черноту щели, и через секунду в его пустой и девственно чистый мир открылась дверь, за которой он не увидел ничего, кроме глубокой и пустой темноты.

Человечек обошел тумбочку и было направился к этой двери, как вдруг в её глубине проявились невнятные очертания человека, полностью укутанного в тёмную, даже скорее чёрную, мантию, образующую вытянутый сверху-вниз и глубокий капюшон на голове. Вначале очертания этого человека сливались с тьмой дверной пустоты, но очень скоро он, беззвучно шурша своей мантией, вошёл в этот Мир.

Вид этого человека так напугал нашего Человечка, что тот отпрянул назад, к своей тумбочке, и за малым не упал, споткнувшись о гладкий белый пол, но вовремя ухватился правой ручонкой за свою успевшую полюбиться ему тумбочку.

Сердечко его бешено колотилось, и казалось, что оно вот-вот выскочит наружу. Человечек сглотнул слюну и на секунду затаил дыхание, но приглушенный крик вырвался из его груди в тот момент, когда он обратил свой взгляд выше вошедшей тени и заметил огромное дугообразное сверкающее лезвие, насаженное на кривую рукоять косы… Из длинных ниспадающих складок чёрной мантии отделился рукав, из которого показалась сухая костлявая безобразная рука старухи. Рука медленно поднималась и раскрывалась ладонью вверх.

Её сухожилия проступали сквозь старую почерневшую кожу и было почти слышно, как они скрипят, напрягаясь и трясь между её кожей и костями.

Рука замерла в воздухе, словно не просила, а требовала чего-то. Лица старухи не было видно — оно было глубоко спрятано в темноте капюшона, а коса слегка покачивалась, удерживаемая скрытой в складках мантии правой рукой.

У Человечка ничего не было, кроме его родной, любимой тумбочки, и тут он понял, что старухе нужно что-то такое, что находится за закрытыми резными дверцами его единственного Сокровища. В этот момент капюшон старухи одобрительно качнулся, будто она знала его мысли, и Человечек бросился к блестящим кристаллам рукояток. Распахнув дверцы, он замер в изумлении, так как тумбочка была столь же пустой, как и окружавшее её пространство.

Человечек с недоумением посмотрел на старуху, а она, словно вновь прочитав его мысли не опустила руки, а лишь поманила его к себе, лёгким и едва заметным движением руки. Несмелой ковыляющей походкой он подошел к ней, таращась в темноту капюшона. Еще секунду помедлив, он нерешительно вложил свою ручонку в сухую ладонь старухи… Часть 2 Другим родителям повезло: их малыш родился крепким и здоровым, а в приданное ему достался широкий шкаф с десятком внутренних полок, доверху забитых запечатанными в плотные прозрачные высокие упаковки белых фишек, похожих на игровые фишки из казино.

Этот Малыш также был перепуган приходом старухи, но ему было что ей предложить: он взял с ближайшей удобной ему, а потому — нижней, полки тяжелую пачку фишек, распечатал её, потянув за специальный опоясывающий язычок, аккуратно разрезавший упаковку, и снял оттуда свою первую в своей жизни фишку.

Когда он вложил фишку в костлявую ладонь старухи, та бесшумно развернулась и скрылась в темноте дверного проёма. Дверь за старухой тотчас же затворилась, но очертания дверного проёма остались теперь уже навсегда на белизне стенной глади.

Старуха приходила к Малышу с завидной регулярностью. Он никогда не мог предугадать времени её прихода, и всегда вздрагивал, когда дверь вдруг начинала бесшумно открываться. На этой двери не было никаких выступов, ручек, фурнитуры, или еще чего-либо подобающего известным Малышу дверям. Когда дверь только начинала приоткрываться, сквозь образующуюся и расширяющуюся щель внутрь его Мира будто вливалась темнота, поглощающая частичку его света. Этот свет словно был антиподом обычному свету — он был чёрным, и как будто аннигилировал с обычным и привычным ему светом.

Каждый раз старуха, как и обычно, забирала по фишке, бесшумно растворяясь в двери со своей ужасной поблёскивающей косой.