Солнце светило сегодня особенно жарко. Деревья, бушуя своей зеленью, тоже, казалось, изныва-ли от этого невыносимого зноя. Они своими тёмными стволами составляли крепкий природный замок на берегу тихой и неглубокой речки. В тени этих гигантов зелёная сочная трава плела живые ковры, на которых часто можно было заметить то зайца какого-нибудь, то ужа, а то и вовсе какую незнакомую живность.
Добавить в моё избранное
15 мин, 28 сек 13689
Я всегда воз-вращался к нему.
— Счастливо, парень! — крикнул я мальчишке, не оборачиваясь.
— Люби жизнь и живи радостно, плыви вдоль этой радуги!
Когда я приехал домой, в моей комнате кто-то переклеивал обои. Двое цветущих мужчин, оде-тых в ослепительно белые костюмы, приставили лесенки к моим стенам и не спеша работали. На их ли-цах были улыбки.
Я остановился на пороге, раскинул руки в стороны, словно готов был обнять их обоих сразу же и приветливо пропел:
— Как я рад Вас видеть, мои друзья! Как же радостно жить на свете!
Мужчины переглянулись друг с другом и, по-прежнему улыбаясь, подтвердили мою радость. Ес-ли бы жизнь была мюзиклом, то они без сомнения станцевали бы сейчас, вовлекая и меня в свой танец. Вот-вот, через секунду-другую, уже оглушительно грянул бы оркестр. Но жизнь мюзиклом не была, и потому оркестр не грянул, и мужчины не пустились в пляс. Вместо этого я сам станцевал для них не-сколько виртуозных партий, особенно красиво завершив действие низким поклоном и бодрым припе-вом из только что сочинённой мной песни.
Мужчины, стоя на ступеньках своих лестниц, благодарно зааплодировали, вроде бы вызывая ме-ня на бис, и продолжали переклеивать обои. У меня в комнате отродясь, ещё, кажется, со времён самых древних предков, висели обои нежно-голубого цвета. На их поверхности очень неравномерно, но от то-го ещё более завораживающе, были прорисованы ярко-алые гвоздики самых разнообразных габаритов. Лично мне казалось, что с течением времени мои голубые обои нисколько не утратили, а наоборот при-обрели некую свежесть и очарование. Я любил часами смотреть на эти гвоздики, прижав ладони к про-хладной поверхности стены. В темноте или при свете я обнимал любимые цветы и со слезами на глазах целовал алые лепестки. Кто же посмел бы быть против того, что я так любил мои цветы?! Да никто, в общем-то против и не был. Мне даже казалось, что всех как бы одушевляла эта моя привязанность к на-рисованным гвоздикам. Но зачем тогда переклеивать обои? Я так и спросил белоснежных мужчин:
— Простите меня, пожалуйста, мои друзья, но зачем Вы заклеиваете гвоздики?
Удивительно, но мужчинам удалось убедить меня в том, что ярко-жёлтые обои, которые так ров-но ложились на мои прежние нежно-голубые, будут дарить мне даже больше радости, чем это было раньше. Приглядевшись к свежезаклеенным стенам, я так проникся этой идеей, что обнаружил в этом ослепительно-ярком оформлении бесконечное множество волнительных и трепетных одуванчиков, сплетённых соцветиями с оживляющим солнечным светом. И мне, действительно, после этого новые обои понравились куда намного больше. В душе неумолимо продолжило расти чувство беспечного сча-стья. На губах уже проявлялась улыбка, от которой почти сразу же не осталось и следа.
Куда же подевались все комнатные цветы. Они раньше стояли везде — на всех подоконниках, на столах, стульях, на полу, в конце концов. А сейчас не осталось ни одного растения. Голая, абсолютно безжизненная комната. Боже! А ведь я так люблю жизнь! Я же не могу жить, если нету жизни в моей комнате.
Цветы, растения, горшки с комнатными цветами раньше всегда занимали большую часть комна-ты. Они дарили мне жизнь, делились со мной жизнью. Их сочные зелёные листья, нежные благоухаю-щие соцветия разбавляли моё щедрое на проблемы и тяжкие думы существование той наивной и бес-печной радостью, какую могут дарить, наверное, только дети. Ведь недаром детей называют цветами жизни.
Эти растения мне присылала мама. С тех самых пор, как я покинул отчий дом, регулярно каждые два месяца приходили ко мне посылочки с нарядными горшочками и мизерными побегами в них. Гор-шочки мама всегда лепила сама, старательно украшая каждый из них как-то по-особому. С самого мое-го детства она чувствовала мою тягу к прекрасному, к красоте во всём её величии и потому всегда же-лала меня радовать, делясь всей красотой, какая только была у неё в наличии. Каюсь, я поступал как порядочная скотина, и с тех пор как мы расстались, я очень долгое время не навещал её, ссылаясь на непомерную занятость в делах. Но всё-таки я умудрился найти немного свободного времени и заехал на денёк к моей мамуле. Она очень плохо чувствовала себя, была сильно уставшей и вскоре после моего приезда прилегла отдохнуть. Но я, будучи благодарным сыном её, сумел-таки развеселить матушку. Мы протанцевали и пропели всю ночь напролёт, почти до самого утра. Мне не доводилось видеть маму такой счастливой, меня до жара грела гордость за то, что я, её единственный сын, смог подарить такие не-обыкновенные моменты радости.
Утром, когда я уходил, то решил не будить маму. Слишком она была уставшей. Нынче я подарил ей столько много радости, что теперь стоило подарить хоть немного отдыха. Я только остановился на пороге и, не оборачиваясь, тихо прошептал:
— Спасибо тебе, любимая мамуля моя! Я так хочу, чтобы радость теперь никогда не оставляла те-бя.
— Счастливо, парень! — крикнул я мальчишке, не оборачиваясь.
— Люби жизнь и живи радостно, плыви вдоль этой радуги!
Когда я приехал домой, в моей комнате кто-то переклеивал обои. Двое цветущих мужчин, оде-тых в ослепительно белые костюмы, приставили лесенки к моим стенам и не спеша работали. На их ли-цах были улыбки.
Я остановился на пороге, раскинул руки в стороны, словно готов был обнять их обоих сразу же и приветливо пропел:
— Как я рад Вас видеть, мои друзья! Как же радостно жить на свете!
Мужчины переглянулись друг с другом и, по-прежнему улыбаясь, подтвердили мою радость. Ес-ли бы жизнь была мюзиклом, то они без сомнения станцевали бы сейчас, вовлекая и меня в свой танец. Вот-вот, через секунду-другую, уже оглушительно грянул бы оркестр. Но жизнь мюзиклом не была, и потому оркестр не грянул, и мужчины не пустились в пляс. Вместо этого я сам станцевал для них не-сколько виртуозных партий, особенно красиво завершив действие низким поклоном и бодрым припе-вом из только что сочинённой мной песни.
Мужчины, стоя на ступеньках своих лестниц, благодарно зааплодировали, вроде бы вызывая ме-ня на бис, и продолжали переклеивать обои. У меня в комнате отродясь, ещё, кажется, со времён самых древних предков, висели обои нежно-голубого цвета. На их поверхности очень неравномерно, но от то-го ещё более завораживающе, были прорисованы ярко-алые гвоздики самых разнообразных габаритов. Лично мне казалось, что с течением времени мои голубые обои нисколько не утратили, а наоборот при-обрели некую свежесть и очарование. Я любил часами смотреть на эти гвоздики, прижав ладони к про-хладной поверхности стены. В темноте или при свете я обнимал любимые цветы и со слезами на глазах целовал алые лепестки. Кто же посмел бы быть против того, что я так любил мои цветы?! Да никто, в общем-то против и не был. Мне даже казалось, что всех как бы одушевляла эта моя привязанность к на-рисованным гвоздикам. Но зачем тогда переклеивать обои? Я так и спросил белоснежных мужчин:
— Простите меня, пожалуйста, мои друзья, но зачем Вы заклеиваете гвоздики?
Удивительно, но мужчинам удалось убедить меня в том, что ярко-жёлтые обои, которые так ров-но ложились на мои прежние нежно-голубые, будут дарить мне даже больше радости, чем это было раньше. Приглядевшись к свежезаклеенным стенам, я так проникся этой идеей, что обнаружил в этом ослепительно-ярком оформлении бесконечное множество волнительных и трепетных одуванчиков, сплетённых соцветиями с оживляющим солнечным светом. И мне, действительно, после этого новые обои понравились куда намного больше. В душе неумолимо продолжило расти чувство беспечного сча-стья. На губах уже проявлялась улыбка, от которой почти сразу же не осталось и следа.
Куда же подевались все комнатные цветы. Они раньше стояли везде — на всех подоконниках, на столах, стульях, на полу, в конце концов. А сейчас не осталось ни одного растения. Голая, абсолютно безжизненная комната. Боже! А ведь я так люблю жизнь! Я же не могу жить, если нету жизни в моей комнате.
Цветы, растения, горшки с комнатными цветами раньше всегда занимали большую часть комна-ты. Они дарили мне жизнь, делились со мной жизнью. Их сочные зелёные листья, нежные благоухаю-щие соцветия разбавляли моё щедрое на проблемы и тяжкие думы существование той наивной и бес-печной радостью, какую могут дарить, наверное, только дети. Ведь недаром детей называют цветами жизни.
Эти растения мне присылала мама. С тех самых пор, как я покинул отчий дом, регулярно каждые два месяца приходили ко мне посылочки с нарядными горшочками и мизерными побегами в них. Гор-шочки мама всегда лепила сама, старательно украшая каждый из них как-то по-особому. С самого мое-го детства она чувствовала мою тягу к прекрасному, к красоте во всём её величии и потому всегда же-лала меня радовать, делясь всей красотой, какая только была у неё в наличии. Каюсь, я поступал как порядочная скотина, и с тех пор как мы расстались, я очень долгое время не навещал её, ссылаясь на непомерную занятость в делах. Но всё-таки я умудрился найти немного свободного времени и заехал на денёк к моей мамуле. Она очень плохо чувствовала себя, была сильно уставшей и вскоре после моего приезда прилегла отдохнуть. Но я, будучи благодарным сыном её, сумел-таки развеселить матушку. Мы протанцевали и пропели всю ночь напролёт, почти до самого утра. Мне не доводилось видеть маму такой счастливой, меня до жара грела гордость за то, что я, её единственный сын, смог подарить такие не-обыкновенные моменты радости.
Утром, когда я уходил, то решил не будить маму. Слишком она была уставшей. Нынче я подарил ей столько много радости, что теперь стоило подарить хоть немного отдыха. Я только остановился на пороге и, не оборачиваясь, тихо прошептал:
— Спасибо тебе, любимая мамуля моя! Я так хочу, чтобы радость теперь никогда не оставляла те-бя.
Страница 2 из 5
