Шмыга, Прожора и дядя Бен

Александр Николаевич, закусив губу, смотрит куда-то мимо меня, что-то напряженно обдумывая.

— Так вы выпишете мне рецепт? — спрашиваю я, рискнув нарушить затянувшуюся тишину.

— Да-да, конечно, — спохватывается он, доставая из ящика стола бланк с уже проставленными печатями. Потом берет ручку и что-то спешно царапает на нем неразборчивым почерком.

— Возьмите.

— Спасибо, Александр Николаевич, я тогда пойду. Всего вам доброго.

Я поворачиваюсь к нему спиной и направляюсь к выходу из кабинета.

— Так вы точно не хотите ни о чем поговорить? — окликает меня Александр Николаевич, когда я уже готов повернуть ручку двери.

— Точно, — не оборачиваясь говорю я и выхожу в коридор.

Потом я снова иду между домов, переулками пробираясь к набережной. Солнце уже печет вовсю. Я смотрю на часы — почти час. Вздыхаю: половина выходного потрачена впустую. Но тут же одергиваю себя — все-таки рецепт в кармане, а значит, визит прошел не зря.

Детские страхи… и надо же было ляпнуть такую глупость! — думаю я, садясь на лавочку и сдирая обертку с только что купленного шоколадного мороженного. Если в детстве ты находишься во власти пугающего шепота сестры и странных теней, пляшущих на стене, освещаемой бледным светом уличных фонарей, то, будучи взрослым, просто глупо считать правдой всякую хренотень, которой нас так любили запугивать. Так что извините, но я в это не верю.

Когда я гуляю по городу и иду в кино, я в это не верю.

Когда я возвращаюсь домой по вечерним улицам, я в это не верю.

Когда дома я делаю уборку и готовлю ужин, я в это не верю.

Когда я в одиночестве ужинаю, а потом смотрю новости по первому каналу в двадцать один ноль-ноль, я в это не верю.

Когда я принимаю душ и ложусь спать, я в это не верю.

Без пяти двенадцать, когда звенит будильник, и я одеваюсь и сажусь на заранее приготовленный стул, я в это не верю.

И даже когда медленно открывается дверца стенного шкафа, я все еще в это не верю.

Но потом появляются они — Шмыга, Прожора и дядя Бен, и мое неверие вдруг разбивается на тысячу осколков, а внутри вдруг все сжимается от первобытного страха… Они всегда приходят втроем. И когда дядя Бен одобрительно хмыкает, увидев, что я уже готов и сижу на стуле, который в ближайшие несколько часов будет единственным свидетелем моих пыток, я не верю — не верю, что выдержу. Что мое сердце не остановится, пока они не закончат… Всему виной моя сестра. Я не испытываю к ней ненависти, нет. Где-то в глубине души я все же люблю ее и даже готов простить. Но больше всего на свете я желаю, чтобы хоть раз она пережила то, что приходится выносить мне каждую ночь вот уже третью неделю подряд.

Это началось сразу после переезда. Я сидел в бывшей детской комнате, которую раньше делил с сестрой. Выудив из ящика письменного стола папку с нашими детскими рисунками, я просматривал их, предаваясь воспоминаниям: эту причудливую зеленую лошадь с желтой гривой и огромными глазами я изобразил на первом же уроке рисования, этот довольно неплохо получившийся автомобиль, наверное, я рисовал уже классе в седьмом-восьмом, а вот это один из многочисленных натюрмортов моей сестры… Внезапно на одном из рисунков я увидел ИХ — нарисованных карандашом и небрежно раскрашенных фломастером чудовищ. Под каждым из них сестра старательно вывела имя — это были ее любимые монстры. Ею лично выдуманные, поэтому слушать о них мне приходилось особенно часто. Почти каждый день перед сном она мучила меня своими рассказами — о том, как ужасно они выглядят и что они сделают со мной, если я буду вести себя плохо. Я накрывался одеялом с головой, чтобы только не слышать ее, закрывал уши и тихонько плакал… Мне было страшно. Очень… Сестра подарила мне этот рисунок, когда я нечаянно сломал одну из ее кукол. Она тогда ужасно рассердилась и пригрозила, что повесит рисунок на стену, чтобы они могли видеть все мои поступки. На рисунке чудовища, изображенные детской, еще неумелой рукой, выглядели совсем нестрашно и даже комично. Но когда я вспомнил о своих кошмарах, которые вскоре начались у меня от ее рассказов… о кошмарах, от которых я с криком просыпался среди ночи, дрожа от страха, и до утра не мог заснуть, то я испугался не на шутку. Не знаю почему, но страх вдруг навалился на меня с такой силой, что волосы поднялись на загривке. Меня начала бить мелкая дрожь.

Зажмурившись, я отшвырнул рисунок, словно ядовитого паука, и тряхнул головой. Наваждение спало, и, помню, я тогда даже рассмеялся, удивившись собственной впечатлительности. Потом аккуратно, не глядя на изображение, сложил рисунок вчетверо и выбросил в форточку. Но это уже ни на что повлиять не могло.

К вечеру я и думать забыл об этом происшествии, и, как ни в чем не бывало, разбирал вещи. В одиннадцать, почувствовав, что слишком устал, я, как был, в одежде, завалился на кровать и вскоре уснул… Проснулся я от того, что заскрипела дверца шкафа.