Сколько их! Куда их гонят? Что так жалобно поют? Гэбнюки ль попа хоронят? Блядь ли замуж выдают?
Добавить в моё избранное
15 мин, 20 сек 6166
Кибиров Генашка не страдал от недостатка женского внимания, и, хоть постоянной подружки у него не было, всегда находилась партнерша, служащая дренажным клапаном для выпуска внутреннего напряжения. Встречи с ними проходили стандартно гладко, не оставляя воспоминаний.
Поначалу контакт с Галиной ничем не отличался от предыдущих случек и, казалось, не оставил особого следа. А потом он напомнил задержку реакции на просмотр хорошего фильма или посещение мощной выставки. Первичное равнодушие постепенно исчезало и мысль, постоянно, возвращаясь к пережитому, перебирала эпизоды, по-новому переживала ракурсы и виды, проявляла смысл у слов.
Генаша постоянно прокручивал в голове мельчайшие подробности встречи. Контраст между внешним асексуальным партийным аскетизмом и внезапно выплеснувшейся неудержимой глубинной чувственностью, раз за разом потрясал его. Не оставляли его глаза Галины, тот особенный взгляд, сопроводивший дурацкое Ну! Здравствуй!, который вырвал Генашу из реальности развитого социализма и погрузил в первобытное начало Великой матери.
Два дня Гена провел в какой-то прострации, не получалось сосредоточиться даже на обычной мелочной текучке. На третий день он набрал номер своего школьного приятеля Сашки Айзенберга, который работал в краевом дурдоме.
— Санёк! Привет! У меня к тебе деликатное дело.
— А, авангард, блять, человечества! Что, подшиться хочешь? — доктор, как обычно, развлекался.
— Хуже! Давай в нашей харчевне через часик? Я проставляюсь!
— ОК! Жучара, ёбт! Лечу-лечу.
Генашка, почему-то шепотом и оглядываясь по сторонам, рассказал доктору все перипетии страстной встречи в стенах крайкома партии, не называя имен и реалий… — Клиника, блять! Истероид, возникший как следствие диссонанса в отношениях между объектом катексиса и защитными механизмами, перешедший в уровне фиксации и интеграционной функции «эго».
— Нихуя ты загнул, недаром вас дураков шесть лет учат в институтах. Ты мозг-то не еби старому другу!
Саша ехидно улыбнулся, медленно влил в себя стопку и, зажевав огурчик, сказал:
— А если серьёзно, то у твоей знакомой глубокий невроз! Она страдает от одиночества, а с другой стороны не в состоянии принять окружающих. У неё, скорей всего произошла фиксация либидо, фиксация на травме — закрепление жизненных интересов и установок на каком-то определенном травмировавшем её событии, в силу чего настоящее и будущее установились для неё в той или иной степени чуждыми. Данная разновидность, мой кореш Генаша, выступает в качестве общей и практически очень значимой предпосылки и черты всякого невроза. Ей необходимо серьёзная психологическая помощь.
— Знаю я вашу помощь, — поморщился Генаша.
— Нашпигуете колесами и будет она под себя срать.
Утром секретарша передала телефонограмму из райкома: Выездное совещание президиума райкома КПСС состоится… В повестке дня… Явка членов обязательная.
— С чего это вдруг? — хотел возразить Геннадий.
— Я не член президиума.
— Ну, член, не член, а Вам индивидуальное приглашение, — ехидно съязвила клуша-секретарша, которая давно имела виды на начальника.
Подсобное хозяйство, где должно было состояться выездное, растянулось по берегу Амура на многие километры. Сельские домики на главной улице выглядели вполне прилично, прикрытые ими старые покосившиеся избы на задах не мозолили взгляд, механизаторы казались трезвыми, все это говорило о том, что хозяйство образцово — показательное.
У входа в правление сверкали кубки за удои, краснели переходящие знамена и висел большой транспарант на алом кумаче: 5000 литров молока на одну фуражную корову — Это же, сколько надо коров и фуражу, чтобы обеспечить плановые показатели на одну корову, — съязвил про себя Генашка.
Повестка дня его не интересовала, не слушая бормотание выступавших, он ловил её взгляд, старался всем своим видом показать, я здесь… Галина Михайловна сидела в президиуме и делала вид, что читает выдержки из доклада, время от времени черкаясь в тетради. Она выступала во второй части выездного, как раз после обеда. И после встречи с Генашей.
Галина подняла на него глаза и замерла. Лица сидящих в зале затянула белая пелена, силуэты превратились в смутные пятна. Голова налилась пульсирующей тяжестью, опустив взгляд, Галина уставилась в изрисованный загогулинами листок. Голос оратора, жаловавшегося на плохие погодные условия, казался мертвым, поблекший мир давил на нее равнодушной неживой силой. Остекленевшие глаза проследили за линиями на лежащем перед ней листке и увидели, что те ведут в никуда. Ей слышалось, что выступавший председатель бесконечно и монотонно твердит только одну фразу:
— Ну! Здравствуй! Ну! Здравствуй! Ну! Здравствуй!
— А теперь приглашаю всех отобедать в нашей скромной сельской столовой, — с радостью в голосе, торжественно заявил управляющий, уяснив, что все закончилось благополучно, и он отделался только выговорам (без занесения).
Поначалу контакт с Галиной ничем не отличался от предыдущих случек и, казалось, не оставил особого следа. А потом он напомнил задержку реакции на просмотр хорошего фильма или посещение мощной выставки. Первичное равнодушие постепенно исчезало и мысль, постоянно, возвращаясь к пережитому, перебирала эпизоды, по-новому переживала ракурсы и виды, проявляла смысл у слов.
Генаша постоянно прокручивал в голове мельчайшие подробности встречи. Контраст между внешним асексуальным партийным аскетизмом и внезапно выплеснувшейся неудержимой глубинной чувственностью, раз за разом потрясал его. Не оставляли его глаза Галины, тот особенный взгляд, сопроводивший дурацкое Ну! Здравствуй!, который вырвал Генашу из реальности развитого социализма и погрузил в первобытное начало Великой матери.
Два дня Гена провел в какой-то прострации, не получалось сосредоточиться даже на обычной мелочной текучке. На третий день он набрал номер своего школьного приятеля Сашки Айзенберга, который работал в краевом дурдоме.
— Санёк! Привет! У меня к тебе деликатное дело.
— А, авангард, блять, человечества! Что, подшиться хочешь? — доктор, как обычно, развлекался.
— Хуже! Давай в нашей харчевне через часик? Я проставляюсь!
— ОК! Жучара, ёбт! Лечу-лечу.
Генашка, почему-то шепотом и оглядываясь по сторонам, рассказал доктору все перипетии страстной встречи в стенах крайкома партии, не называя имен и реалий… — Клиника, блять! Истероид, возникший как следствие диссонанса в отношениях между объектом катексиса и защитными механизмами, перешедший в уровне фиксации и интеграционной функции «эго».
— Нихуя ты загнул, недаром вас дураков шесть лет учат в институтах. Ты мозг-то не еби старому другу!
Саша ехидно улыбнулся, медленно влил в себя стопку и, зажевав огурчик, сказал:
— А если серьёзно, то у твоей знакомой глубокий невроз! Она страдает от одиночества, а с другой стороны не в состоянии принять окружающих. У неё, скорей всего произошла фиксация либидо, фиксация на травме — закрепление жизненных интересов и установок на каком-то определенном травмировавшем её событии, в силу чего настоящее и будущее установились для неё в той или иной степени чуждыми. Данная разновидность, мой кореш Генаша, выступает в качестве общей и практически очень значимой предпосылки и черты всякого невроза. Ей необходимо серьёзная психологическая помощь.
— Знаю я вашу помощь, — поморщился Генаша.
— Нашпигуете колесами и будет она под себя срать.
Утром секретарша передала телефонограмму из райкома: Выездное совещание президиума райкома КПСС состоится… В повестке дня… Явка членов обязательная.
— С чего это вдруг? — хотел возразить Геннадий.
— Я не член президиума.
— Ну, член, не член, а Вам индивидуальное приглашение, — ехидно съязвила клуша-секретарша, которая давно имела виды на начальника.
Подсобное хозяйство, где должно было состояться выездное, растянулось по берегу Амура на многие километры. Сельские домики на главной улице выглядели вполне прилично, прикрытые ими старые покосившиеся избы на задах не мозолили взгляд, механизаторы казались трезвыми, все это говорило о том, что хозяйство образцово — показательное.
У входа в правление сверкали кубки за удои, краснели переходящие знамена и висел большой транспарант на алом кумаче: 5000 литров молока на одну фуражную корову — Это же, сколько надо коров и фуражу, чтобы обеспечить плановые показатели на одну корову, — съязвил про себя Генашка.
Повестка дня его не интересовала, не слушая бормотание выступавших, он ловил её взгляд, старался всем своим видом показать, я здесь… Галина Михайловна сидела в президиуме и делала вид, что читает выдержки из доклада, время от времени черкаясь в тетради. Она выступала во второй части выездного, как раз после обеда. И после встречи с Генашей.
Галина подняла на него глаза и замерла. Лица сидящих в зале затянула белая пелена, силуэты превратились в смутные пятна. Голова налилась пульсирующей тяжестью, опустив взгляд, Галина уставилась в изрисованный загогулинами листок. Голос оратора, жаловавшегося на плохие погодные условия, казался мертвым, поблекший мир давил на нее равнодушной неживой силой. Остекленевшие глаза проследили за линиями на лежащем перед ней листке и увидели, что те ведут в никуда. Ей слышалось, что выступавший председатель бесконечно и монотонно твердит только одну фразу:
— Ну! Здравствуй! Ну! Здравствуй! Ну! Здравствуй!
— А теперь приглашаю всех отобедать в нашей скромной сельской столовой, — с радостью в голосе, торжественно заявил управляющий, уяснив, что все закончилось благополучно, и он отделался только выговорам (без занесения).
Страница 4 из 5
