— … мне сама Юлька рассказывала! Сама! Это было чудо, понимаешь, чу-у-удо! Анализы — метастазы — ноль! КТ* — чисто! И это у ребенка, которому давали месяц жизни. Ме-сяц! Побочка есть, куда ж с подводной лодки? Но опухоль-то — тю-тю! Как ни бывало! Там наша сраная медицина раком встала, Марин. Как так? Ка-а-ак? А вот так. Никак и все! — Таня хлопнула ладонью по хиленькому письменому столу и перевела дух.
Добавить в моё избранное
6 мин, 26 сек 15820
Марина Антошина, корреспондент газеты «Вести Заринска», смотрела на собеседницу поверх монитора. Глаза за огромными стеклами очков вознеслись долу.
— Таньк, а ты сама-то видела? Врут поди. Надежда она сама знаешь… — Видела.
— зло ответила Татьяна и покосилась на шуршащих клавами сотрудников. Газета сидела в старом купеческом доме с огромной обшарпаной залой и недавно «отъевреными» кабинетами начальства.«Отъеврить» на местном арго означало«сделать евроремонт».
— Я, сама понимаешь, сразу к Юльке. Какая мамочка, какой ребенок. Как зовут. Юльча ни бе, ни мэ, ну ты ж знаешь — она у нас с улицы бассейной. Я — в диспансер. Ну, ясное дело, сначала выкобенивались — врачебная тайна, тюти-мюти. Какая, говорю, тайна, если это шанс для Людочки! Шанс! У вас же то химии нет, то гормональных нет, то квот нет! — Таня утерла слезу на постаревшем от переживаний лице.
За последние три года она состарилась на все пятнадцать. С того дня, как пятилетней Людочке вынесли страшный приговор — нейробластома. Областной диспансер, поликлинники, консультации, анализы, исследования, операция, надежды… И рецидив.
Марина кивнула и выжидательно уставилась на подругу.
— В общем Владимира Людвиговича уговорила.
— Татьяна сделала пальцами отталкивающее движение, что означало сунуть в лапу.
— Он дал данные. Мальчика зовут Миша. Мамочка — Женя Полькина. Улица, дом, квартира… — вот, я записала. И тут я их вспомнила! Вспомнила, Маринк! Они с нами год назад лежали на капельницах! Мальчик такой то-о-ощенький. Ой, как прозрачненький весь. Из ООДэ сразу в электричку и рысью в Ларино. Прихожу, звоню. Поверишь… — Таня прижала руку к пышной груди.
— На пороге в ноги упала. Любые, говорю, деньги, только укажите — где, как, что? А эта Женя — девчоночка такая площенькая рыженькая с челочкой. Поднимать стала, успокаивать. Только — просит — на меня не ссылайтесь, я его боюсь. Да кого? Целителя — говорит. Что за целитель? Сослуживицын муж. Она второй раз удачно мужика подцепила. Не олигарх, но такой, не бедный мужик. Работает в облцентре кем-то там в банке или… да, неважно! Поболтали мы с ней, Мишу видела — бледненький, но отъелся и глазыньки такие. Ой, не передать! Живые, веселые. Оййй! — Таня шмыгнула в платок, утерла слезы, размазывая тушь.
Марина протянула рассказчице бутылочку газировки.
— Да не надо, Марин. Я не плачу, нет. Зло берет! Дала мне Женя адрес — в Шувалово. Поскакала. Там дом отдельный старенький, во дворе машина — «чайка». Белая. На калитке звонок. Ну, я кнопочку нажала, выходит женщина, такая собой невидная, в шальку кутается. Вам, говорит, кого? Я ей — Савельевы тут живут? Она — я Савельева, вы из облэнерго? Ну я про Людочку, про рецидив, про чудо, что пол-больницы видело. Женечку, выдавать, не стала, понятно. Та усмехнулась и презрительно так: от-болтунья-от! В жизни на порог-от не пущу! А потом этак с развальцой — Дима вам не участковый, не принимает! Ну, ты ж меня знаешь — слона на скаку, стенку прошибу. Я калитку чуть не оторвала. Что ж ты, грю, кура чертова, творишь! Доченька моя мучается шестой год, помирает, а твоему Диме раз руками провести лень! Совести нету! Она плечом пожала — пойдем-от. Может он тебе разъяснит. Пошли. Домик так себе, но доски у крыльца свеженькие, бревна на огороде — к ремонту готовятся. В большой этой… как ее… горнице… сидит мужик лет сорока в свитерке и джинсах, на ноутбуке чего-то там пишет. Эта курица ему: Димочка, мамашка-от раковая прорвалась. Женька, сучка-от, продала.
Он голову повернул — чего, думаю боятся? Мужик как мужик, симпатичный даже. Темноволосый. Усы густые. Лицо кругленькое. Улыбается. Присесть пригласил. Я ему про Людочку. Какой смешливой была, как игралась, как лопотала… А он кивает молча и смотрит, словно дырку проесть хочет. Руки в перчатках, видать мерзлявый. А мадам его у плиты кастрюлями гремит внаглую. Этот Димо-о-очка, представь! Послушал и говорит: просто так ничего не бывает. Я ему: да вы скажите — сколько! Он: деньги мне не нужны. Потом глазами зырк — меня аж холодом обдало. Мне — говорит — сила нужна. Много силы надо. Рак — зверь цепкий. А то я того не знаю! А, Марин? Ну вот. Он продолжает: а силу надо взять у живого в момент смерти. Где такого возьмешь? Я ему — а Мишенька? А Мишенька — отвечает — это на нас с Надюшей гопота у платформы вечером налетела. Трое удрали, а один… — И глазки прикрыл. А потом повторил: силу надо, негде сил брать. Не от кого.
Веришь, нет? Я чуть под себя не наложила от его зырк-зырк. Только чую — врет. Целитель он и есть целитель. У них сила природная, эфирная… Ой, блин, да хоть кефирная! Врет, лень ему. И так, и сяк, и стыдила, и милицией грозила, и бандюками, и карой божьей. Все нипочем! А под конец говорит — да пошла ты, дура. Сколько лет по земле хожу — ничего не меняется. Как были дуры, так и есть дуры, только с мобилой. И Надька эта, Савельева, блядь такая. Пошла вон! — кричит.
Ну, ушла. А что делать?
— Таньк, а ты сама-то видела? Врут поди. Надежда она сама знаешь… — Видела.
— зло ответила Татьяна и покосилась на шуршащих клавами сотрудников. Газета сидела в старом купеческом доме с огромной обшарпаной залой и недавно «отъевреными» кабинетами начальства.«Отъеврить» на местном арго означало«сделать евроремонт».
— Я, сама понимаешь, сразу к Юльке. Какая мамочка, какой ребенок. Как зовут. Юльча ни бе, ни мэ, ну ты ж знаешь — она у нас с улицы бассейной. Я — в диспансер. Ну, ясное дело, сначала выкобенивались — врачебная тайна, тюти-мюти. Какая, говорю, тайна, если это шанс для Людочки! Шанс! У вас же то химии нет, то гормональных нет, то квот нет! — Таня утерла слезу на постаревшем от переживаний лице.
За последние три года она состарилась на все пятнадцать. С того дня, как пятилетней Людочке вынесли страшный приговор — нейробластома. Областной диспансер, поликлинники, консультации, анализы, исследования, операция, надежды… И рецидив.
Марина кивнула и выжидательно уставилась на подругу.
— В общем Владимира Людвиговича уговорила.
— Татьяна сделала пальцами отталкивающее движение, что означало сунуть в лапу.
— Он дал данные. Мальчика зовут Миша. Мамочка — Женя Полькина. Улица, дом, квартира… — вот, я записала. И тут я их вспомнила! Вспомнила, Маринк! Они с нами год назад лежали на капельницах! Мальчик такой то-о-ощенький. Ой, как прозрачненький весь. Из ООДэ сразу в электричку и рысью в Ларино. Прихожу, звоню. Поверишь… — Таня прижала руку к пышной груди.
— На пороге в ноги упала. Любые, говорю, деньги, только укажите — где, как, что? А эта Женя — девчоночка такая площенькая рыженькая с челочкой. Поднимать стала, успокаивать. Только — просит — на меня не ссылайтесь, я его боюсь. Да кого? Целителя — говорит. Что за целитель? Сослуживицын муж. Она второй раз удачно мужика подцепила. Не олигарх, но такой, не бедный мужик. Работает в облцентре кем-то там в банке или… да, неважно! Поболтали мы с ней, Мишу видела — бледненький, но отъелся и глазыньки такие. Ой, не передать! Живые, веселые. Оййй! — Таня шмыгнула в платок, утерла слезы, размазывая тушь.
Марина протянула рассказчице бутылочку газировки.
— Да не надо, Марин. Я не плачу, нет. Зло берет! Дала мне Женя адрес — в Шувалово. Поскакала. Там дом отдельный старенький, во дворе машина — «чайка». Белая. На калитке звонок. Ну, я кнопочку нажала, выходит женщина, такая собой невидная, в шальку кутается. Вам, говорит, кого? Я ей — Савельевы тут живут? Она — я Савельева, вы из облэнерго? Ну я про Людочку, про рецидив, про чудо, что пол-больницы видело. Женечку, выдавать, не стала, понятно. Та усмехнулась и презрительно так: от-болтунья-от! В жизни на порог-от не пущу! А потом этак с развальцой — Дима вам не участковый, не принимает! Ну, ты ж меня знаешь — слона на скаку, стенку прошибу. Я калитку чуть не оторвала. Что ж ты, грю, кура чертова, творишь! Доченька моя мучается шестой год, помирает, а твоему Диме раз руками провести лень! Совести нету! Она плечом пожала — пойдем-от. Может он тебе разъяснит. Пошли. Домик так себе, но доски у крыльца свеженькие, бревна на огороде — к ремонту готовятся. В большой этой… как ее… горнице… сидит мужик лет сорока в свитерке и джинсах, на ноутбуке чего-то там пишет. Эта курица ему: Димочка, мамашка-от раковая прорвалась. Женька, сучка-от, продала.
Он голову повернул — чего, думаю боятся? Мужик как мужик, симпатичный даже. Темноволосый. Усы густые. Лицо кругленькое. Улыбается. Присесть пригласил. Я ему про Людочку. Какой смешливой была, как игралась, как лопотала… А он кивает молча и смотрит, словно дырку проесть хочет. Руки в перчатках, видать мерзлявый. А мадам его у плиты кастрюлями гремит внаглую. Этот Димо-о-очка, представь! Послушал и говорит: просто так ничего не бывает. Я ему: да вы скажите — сколько! Он: деньги мне не нужны. Потом глазами зырк — меня аж холодом обдало. Мне — говорит — сила нужна. Много силы надо. Рак — зверь цепкий. А то я того не знаю! А, Марин? Ну вот. Он продолжает: а силу надо взять у живого в момент смерти. Где такого возьмешь? Я ему — а Мишенька? А Мишенька — отвечает — это на нас с Надюшей гопота у платформы вечером налетела. Трое удрали, а один… — И глазки прикрыл. А потом повторил: силу надо, негде сил брать. Не от кого.
Веришь, нет? Я чуть под себя не наложила от его зырк-зырк. Только чую — врет. Целитель он и есть целитель. У них сила природная, эфирная… Ой, блин, да хоть кефирная! Врет, лень ему. И так, и сяк, и стыдила, и милицией грозила, и бандюками, и карой божьей. Все нипочем! А под конец говорит — да пошла ты, дура. Сколько лет по земле хожу — ничего не меняется. Как были дуры, так и есть дуры, только с мобилой. И Надька эта, Савельева, блядь такая. Пошла вон! — кричит.
Ну, ушла. А что делать?
Страница 1 из 2
