— Никогда не входи в эту комнату. — Как в старой сказке, да?
Добавить в моё избранное
11 мин, 52 сек 9162
— Хватит колотить прислугу!
Какой последовательный переход. Вполне в твоём духе, милая.
Я и перестал их колотить — когда в масляных лакейских глазках появилось хоть какое-то уважение. Или его подобие, но пока мне и этого было достаточно. Теперь я занялся обустройством нашего быта. Обороноспособность замка, выстроенного на болотах, была просто плачевна — я хоть и не воин, и то это понимал. Строительство основательного рва и укрепление стен заняли меня ещё на какое-то время.
Ты по-прежнему уезжала, и понемногу в твоих глазах, когда ты возвращалась, назревала мука.
— Я подумал, что неплохо было бы построить хорошую дорогу. Конному сюда трудно пробраться, что уж говорить о карете.
Ты была в тот вечер особенно мрачна и немногословна.
— Я не езжу в каретах.
Да, знаю, что не ездишь. Ты ездишь только верхом, на вороном жеребце, к которому я не смею подойти — однажды он уже метил в мою грудь копытом. Ты скачешь на нём по вязкой заболоченной тропе в туман, и твои чёрные волосы развеваются по ветру, смешиваясь с конской гривой. В такие минуты мне хочется тебя бояться. Ты чудовищно красива, когда похожа на смерть.
— Всё равно. Мы могли бы хоть иногда звать к себе кого-то. Ты слишком много времени проводишь вне дома. Никого себе не завела?
Ты посмотрела на меня, как на сумасшедшего, а я расхохотался.
— Прости! Ты до того стараешься быть мужчиной, что я просто не могу сдержаться!
— Перестань! — кричишь ты — и тут же, снова так по-женски, без малейшего перехода:
— Ты входил или нет? Да? Отвечай!
Я встаю, подхватываю тебя на руки. Ты бьёшь меня по плечам не глядя, требуешь поставить на пол. А я всё ещё смеюсь. Моя милостивая благородная леди, которая так хотела бы быть мужчиной. Зачем? Ты и так сильная. Слишком сильная для меня.
Это моя сказка, а не твоя, думаю я, зажимая твой рот поцелуем. В этой сказке всё иначе.
А потом ты исчезла.
Уехала ранним утром, как всегда, и твои волосы яростно вились по ветру, вплетаясь в складки плаща. Моя валькирия. Моя дикая чёрная всадница. Ты таяла в тумане — мягко и плавно, словно неосознанно проявляя слабость, которая так свойственна любой женщине, даже тебе. А я стоял и смотрел, и холодный мокрый снег падал на лицо — моё и твоё, и это нас почти объединяло… Потом отвернулся и пошёл в оружейную, посмотреть на новые клинки. Накануне ты не спрашивала меня про дверь — я запомнил, потому что перед этим ты спрашивала ежедневно. А теперь… неужели забыла?
Нет. Не забыла.
Ты просто решила, что уже довольно.
В тот день ты не вернулась, и на следующий тоже. Я не знал, где тебя искать — ты никогда не говорила, куда отправляешься, а я не имел права спрашивать. Это одна из издержек моего низкого происхождения, за которое ты никогда не перестанешь меня презирать. Помню, когда я в первый и последний раз спросил, где ты была, ты смерила меня ледянящим взглядом и сказала: «Сын мясника не имеет права устраивать допрос дочери лорда», и сын мясника больше не устраивал тебе допросов. А теперь сын мясника беспокоился. В мире есть и другие чёрные всадники. Не только ты.
Я понял не сразу. Только на третий день, когда уже всерьёз собрался ехать куда глаза глядят на твои поиски. А ты прислала мне весточку. Ключ, привязанный к лапке почтового голубя. Голубь был перламутрово-серый, с голубыми перьями в крыльях. Если бы ты прислала ворона, я бы понял намёк. Но теперь… Теперь я просто держал ключ от запретной двери и думал, как мне поступить.
Милая, мне не хотелось идти в ту комнату. Меня не заботили твои секреты. Меня не заботило, что ты делала с теми, кто их узнавал. У меня было множество других интересов. Ты, например. Но я мог бы догадаться и раньше. Когда человек настойчиво просит не делать чего-то — разве это не значит на самом деле, что он умоляет тебя поступить наоборот? Во всяком случае, если этот человек — женщина.
Из тебя никудышняя Синяя Борода, милая, а из меня — некудышняя любопытная кошка. Поэтому, может, меня и не сгубит любопытство?
Но теперь я и правда хотел знать, что за этой дверью. Хотел — потому что оно мучило тебя, мучило так сильно, что ты делала всё, лишь бы излить мне эту боль, сбросить этот камень с твоей бедной израненной души. Я знаю, что ты много страдала, дорогая. От хорошей жизни не выходят за сыновей мясников.
И поэтому — ради тебя, ради твоего спокойствия — я выполнил твою просьбу. Я открыл эту дверь.
В тот миг мне почему-то не пришло в голову, что ты просто меня испытывала.
Там ничего не было. Совсем ничего. Тёмная комната со толстым слоем пыли на полу, тухлый запах плесени от старых портьер, которые, видимо, просто забыли снять, когда выносили мебель. Невыносимо душно, очень тягостно.
И пусто.
Почему ты так хочешь казаться сильной, милая? Я не знаю, плакать или смеяться… над тобой.
Какой последовательный переход. Вполне в твоём духе, милая.
Я и перестал их колотить — когда в масляных лакейских глазках появилось хоть какое-то уважение. Или его подобие, но пока мне и этого было достаточно. Теперь я занялся обустройством нашего быта. Обороноспособность замка, выстроенного на болотах, была просто плачевна — я хоть и не воин, и то это понимал. Строительство основательного рва и укрепление стен заняли меня ещё на какое-то время.
Ты по-прежнему уезжала, и понемногу в твоих глазах, когда ты возвращалась, назревала мука.
— Я подумал, что неплохо было бы построить хорошую дорогу. Конному сюда трудно пробраться, что уж говорить о карете.
Ты была в тот вечер особенно мрачна и немногословна.
— Я не езжу в каретах.
Да, знаю, что не ездишь. Ты ездишь только верхом, на вороном жеребце, к которому я не смею подойти — однажды он уже метил в мою грудь копытом. Ты скачешь на нём по вязкой заболоченной тропе в туман, и твои чёрные волосы развеваются по ветру, смешиваясь с конской гривой. В такие минуты мне хочется тебя бояться. Ты чудовищно красива, когда похожа на смерть.
— Всё равно. Мы могли бы хоть иногда звать к себе кого-то. Ты слишком много времени проводишь вне дома. Никого себе не завела?
Ты посмотрела на меня, как на сумасшедшего, а я расхохотался.
— Прости! Ты до того стараешься быть мужчиной, что я просто не могу сдержаться!
— Перестань! — кричишь ты — и тут же, снова так по-женски, без малейшего перехода:
— Ты входил или нет? Да? Отвечай!
Я встаю, подхватываю тебя на руки. Ты бьёшь меня по плечам не глядя, требуешь поставить на пол. А я всё ещё смеюсь. Моя милостивая благородная леди, которая так хотела бы быть мужчиной. Зачем? Ты и так сильная. Слишком сильная для меня.
Это моя сказка, а не твоя, думаю я, зажимая твой рот поцелуем. В этой сказке всё иначе.
А потом ты исчезла.
Уехала ранним утром, как всегда, и твои волосы яростно вились по ветру, вплетаясь в складки плаща. Моя валькирия. Моя дикая чёрная всадница. Ты таяла в тумане — мягко и плавно, словно неосознанно проявляя слабость, которая так свойственна любой женщине, даже тебе. А я стоял и смотрел, и холодный мокрый снег падал на лицо — моё и твоё, и это нас почти объединяло… Потом отвернулся и пошёл в оружейную, посмотреть на новые клинки. Накануне ты не спрашивала меня про дверь — я запомнил, потому что перед этим ты спрашивала ежедневно. А теперь… неужели забыла?
Нет. Не забыла.
Ты просто решила, что уже довольно.
В тот день ты не вернулась, и на следующий тоже. Я не знал, где тебя искать — ты никогда не говорила, куда отправляешься, а я не имел права спрашивать. Это одна из издержек моего низкого происхождения, за которое ты никогда не перестанешь меня презирать. Помню, когда я в первый и последний раз спросил, где ты была, ты смерила меня ледянящим взглядом и сказала: «Сын мясника не имеет права устраивать допрос дочери лорда», и сын мясника больше не устраивал тебе допросов. А теперь сын мясника беспокоился. В мире есть и другие чёрные всадники. Не только ты.
Я понял не сразу. Только на третий день, когда уже всерьёз собрался ехать куда глаза глядят на твои поиски. А ты прислала мне весточку. Ключ, привязанный к лапке почтового голубя. Голубь был перламутрово-серый, с голубыми перьями в крыльях. Если бы ты прислала ворона, я бы понял намёк. Но теперь… Теперь я просто держал ключ от запретной двери и думал, как мне поступить.
Милая, мне не хотелось идти в ту комнату. Меня не заботили твои секреты. Меня не заботило, что ты делала с теми, кто их узнавал. У меня было множество других интересов. Ты, например. Но я мог бы догадаться и раньше. Когда человек настойчиво просит не делать чего-то — разве это не значит на самом деле, что он умоляет тебя поступить наоборот? Во всяком случае, если этот человек — женщина.
Из тебя никудышняя Синяя Борода, милая, а из меня — некудышняя любопытная кошка. Поэтому, может, меня и не сгубит любопытство?
Но теперь я и правда хотел знать, что за этой дверью. Хотел — потому что оно мучило тебя, мучило так сильно, что ты делала всё, лишь бы излить мне эту боль, сбросить этот камень с твоей бедной израненной души. Я знаю, что ты много страдала, дорогая. От хорошей жизни не выходят за сыновей мясников.
И поэтому — ради тебя, ради твоего спокойствия — я выполнил твою просьбу. Я открыл эту дверь.
В тот миг мне почему-то не пришло в голову, что ты просто меня испытывала.
Там ничего не было. Совсем ничего. Тёмная комната со толстым слоем пыли на полу, тухлый запах плесени от старых портьер, которые, видимо, просто забыли снять, когда выносили мебель. Невыносимо душно, очень тягостно.
И пусто.
Почему ты так хочешь казаться сильной, милая? Я не знаю, плакать или смеяться… над тобой.
Страница 2 из 3
