Люблю тебя мёртвой

Я запер дверь, не потревожив пыль на пороге, хотя знал, что у замочной скважины останутся следы. Положил ключ в нашей спальне, на столик у изголовья кровати. Так, чтобы ты сразу увидела, как только войдёшь.

Ты вернулась следующим вечером, до наступления темноты.

Отголосок твоих шагов я услышал ещё в коридоре. Звучно. Размеренно. В полной тишине. Ты мечтаешь быть сильной, как мужчина, но твои сказки такие женские.

Ты распахнула дверь. Встала на пороге. Вся в чёрном, чёрные волосы — по плечам, тлеющие угли глаз, в руке — хлыст. Моя чёрная вестница смерти. Чёрная вестница моей смерти.

Взгляд в лицо, в душу. Вопрос, готовый сорваться с губ.

Но это моя сказка, милая.

— Ты! Как ты могла?! Что это значит?! Откуда это?

Я вскочил, я кричу, трясясь от ужаса так правдоподобно, что ты веришь мгновенно. Угли в твоих глазах гаснут, рука с хлыстом замирает.

— Что?

— Ты мне скажи, что! Что в этой комнате?! Как это понимать?!

— Что? — повторяешь ты одними губами, иссиня-чёрными в полумраке.

— Скелет! В той комнате! Только не говори, что ты не хотела, чтобы я вошёл туда! Ты сама прислала мне ключ!

— Я… — ты слабнешь, тяжело приваливаешься плечом к стене; ты, конечно, собиралась сказать, что не присылала никакого ключа, но теперь это уже не важно.

— Я… — Ты! Отвечай! Чей это скелет? В той комнате? Чей?

И ты делаешь это. Ты падаешь на колени, упираешься руками в пол, твои плечи трясутся, ты содрогаешься от рыданий, ты ничего не понимаешь, но знаешь одно: незнамо, немыслимо как твоя тайна раскрыта. Хотя ты хотела просто испытать меня, испытать на прочность, на верность, на честность — нам ведь так долго быть вместе… нам целую вечность быть вместе… но ты не хотела, не собиралась, в мыслях не держала сказать мне правду.

Ты ведь думала, что это твоя сказка.

— Чей. Это. Скелет.

— Я хриплю, и у меня хорошо получается. Я знаю. Научился… было у кого… И ты отвечаешь. Поверив в мою сказку, став её частью.

— М-мой… И умолкаешь, ткнувшись лицом в пол.

Я подхожу к тебе. Медленно-медленно. Стою над твоим распростёртым, чёрным телом — чёрная одежда и чёрные волосы, всё черно — стою, широко расставив ноги, чтобы ты лизала мои сапоги… вымаливая прощение… — Ты… хочешь сказать… что… ты… Ты плачешь. Совсем тихо. И так безнадёжно, так устало. С таким мучительным виноватым облегчением. И когда я хватаю тебя и покрываю твоё белое-белое лицо поцелуями, шепчешь, захлёбываясь слезами:

— Я… о господи… я не могла… тебе… я не знала, как… прости… я так люблю… тебя… а ты меня теперь… нена… Я закрываю твой рот поцелуем, не дав тебе договорить, не желая слушать объяснений, любя тебя такой — любя тебя вот такой, дрожащей, плачущей, слабой, мёртвой… И не спрашивая ни о чём.

Мне нет нужды спрашивать. Я всё знаю, милая.

Ведь это я убил тебя.

Ты не помнишь, потому что я сразу выколол тебе глаза. За то, как они, эти сверкающие глаза благородной дамы, смотрели на меня, ничтожного сына мясника — смотрели, не видя, когда ты ехала по улице на своём вороном, прекрасная и мрачная, как сама смерть, и хотела казаться сильной. И не только казалась — была, а я не хотел тебя такой, я хотел тебя слабой… А ты не умела быть слабой. И отказывалась учиться.

Ты так долго сопротивлялась… Я напал на тебя со спины, в темноте, и ты так и не увидела моего лица. Я сразу оглушил тебя и любил такой — слабой — я люблю тебя слабой, девочка… В твоей сказке женщина может быть Синей Бородой — но в настоящих сказках Синяя Борода всегда мужчина, знаешь?

Теперь знаешь.

Я доказал тебе, что сын мясника тоже чего-то стоит. И моё происхождение сыграло в нашей истории не меньшую роль, чем твоё… хоть ты и не подозреваешь об этом. Даже сейчас, когда я осыпаю поцелуями твоё лицо и шепчу, что люблю, что, даже такой, да, даже такой, нет, ты не понимаешь, ты не-по… я же мертва, я мертва, мне всё равно, мне плевать, господи, глупая моя, милая, я люблю тебя даже мёртвой… Особенно — мёртвой.

И ты любишь меня тоже. Ты полюбила меня по-настоящему в эти минуты — когда поняла, поверила, что нужна мне любой. И ты никогда не узнаешь, что это не так. Ты не нужна мне любой. Ты нужна мне только такой.

Потому что каждый раз, входя в твоё мёртвое тело, я чувствую не только неистовое, липкое, больное счастье, но и ужас. Он застревает комом у меня в горле и остаётся, даже когда счастье выплёскивается из меня в тебя тугой струёй, и ты плачешь, потому что тоже счастлива. Ты глотаешь слёзы, а я — этот ужас, но не могу проглотить, не могу и не хочу, потому что это — моя расплата… Я виновен, и это — моя расплата. Каждый миг. Я согласен на неё. Я знаю, что ничто не даётся даром.

И иногда — в редкие минуты, когда ты берёшь меня за руку и ведёшь в ту комнату, в свою пустую комнату, и в мою комнату, где спрятан твой скелет, и мы стоим там долго-долго, прижавшись друг к другу и молча упиваясь нашей общей тайной — в эти минуты мне кажется, что ты тоже это знаешь.