Хохотушка

Кто к стойке, кто от стойки, кто в кабинет. А бывает, что и очередь образуется. Редко, но бывает. Постоянно кто-то — да есть. Но как же тут пустынно и одиноко! До чертиков, до тревожного гула в голове! И время тут течет удивительным образом. То оно летит куда-то, не остановишь. А то вдруг становится густым киселем. Трясешь его, подгоняешь, а оно никуда не торопится. Удивительное место.

И те, кто в это место, по своей ли воле или волею судьбы, попал, испытывают разные эмоции. Кто разочарованно плетется, дорогой размышляя о прожитом, кто с обидой и негодованием грозно топает заданным маршрутом, кто — со слезами на глазах, кто — с отрешением во взгляде. Грустно все как-то, не весело.

Но вот чтобы с радостью, со смехом?

Молодая, красивая, но изрядно измученная бытием блондинка лет тридцати пяти, стояла возле стойки и безудержно смеялась, словно ее смешинка укусила. То согнется в приступах хохота, то разогнется подышать — слова вымолвить не может. Не каждый день такое увидишь в этом откровенно безрадостном месте. Может ненормальная?

— Твоя хохотушка? — спросила подошедшего светловолосого парня строгая дама за стойкой.

— Моя, моя, уже забираю! — торопливо ответил светловолосый, статный парень, одетый в светлый, элегантный костюм и, подхватив под руку прекрасную хохотушку, увел возмутительницу грусти в просторный кабинет, находившийся рядом со стойкой.

С трудом усадив на стул изгибающуюся от смеха женщину, светловолосый парень легким движением головы забросил длинные, светлые волосы за плечи и принялся разглядывать свою смешливую клиентку.

Шикарная дама! Про таких обычно говорят: «Все при ней». И ростом, и статью, и лицом. При виде таких все мужчины, считающие себя мужчинами, тут же втягивают животы, покуда дыхания хватает, выравнивают спины, не взирая на всякие сколиозы и радикулиты, расправляют плечи, аж пока рубашка не треснет и растопыривают руки, словно птицы перед полетом. Только свежести, лоска в ней не хватает. И смеется сильно. Но как же задорно! От ее задорного смеха даже Светлого стала разбирать смешинка.

— Прекращай это безобразие, а то и я сейчас рассмеюсь! — шутливо наказал хохочущей даме Светлый, с трудом сдерживая смех.

— Не… не… не мо… гу… — сквозь смех выдавила его смешливая клиентка Юля и тут же разразилась новым приступом хохота, едва не свалившись со стула.

Светлый открыл папку с делом блондинки. Что же там такого веселого? Уж он-то, тот, который о ее жизни знал едва ли не больше, чем она сама, никак не мог понять повода для смеха.

— А что веселого-то, Юля? — недоумевая спросил Светлый, бегло перелистывая страницы.

— Извини, нервное, наверное, — ответила Юля, слегка отдышавшись.

— Нервное? — переспросил Светлый.

— Ой, не знаю, — выдохнула Юля, внезапно погрустнев и потускнев, словно свечка, которую только что задули, — то ли нервное, то ли. Какая-то горечь, что ли, обида, отчаянье… Что-то вроде тягостной пустоты. Вроде и в красках все, да только краски какие-то невеселые. Нахлынуло что-то, вот я и рассмеялась. Глупо, да?

— Необычно, — поправил Юлю Светлый, — вполне объяснимо, но для здешних мест необычно.

— Необычно глупо! — обреченно вымолвила Юля.

— Бездарно и обидно глупо жизнь прошла. Словно и не было ее. Хочешь вспомнить что-то хорошее — а его-то и нет. Все колеса жизни перемололи, — Юля иронично улыбнулась и протянула:

— ко-ле-са.

— Так уж и не было ничего хорошего? — лукаво спросил Светлый, — так уж все плохо в жизни было? Ой, сдается мне, напраслину ты несешь, Юлия Николаевна. Давай-ка, рассказывай.

— А чего рассказывать-то? О хорошем бы рассказала, да только не о чем. Все сгинуло под колесами. Все, погибло, все про… — Ты, давай, поспешных выводов не делай, — перебил Юлю Светлый, — не время еще для выводов. Ты лучше рассказывай.

— А что рассказывать? — недоумевая, спросила Юля.

— А вот все, что в голову придет — и рассказывай. Про семью свою. Про папу, про маму… Были?

— Ага, — кивнула Юля, — и брат старший был. И собака даже была. Спаниель персиковый, Снуппи. Мне лет 10 было. Мы с отцом на птичий рынок пошли. Представляешь, — оживилась Юля, — лето, жарища. Люди стоят под навесами, платочками и газетками обмахиваются. Кто хомячков продает, кто попугайчиков. А тут, — Юлины глаза на мгновение блеснули неимоверным детским восторгом, — они, щенки спаниеля. Маленькие, лохматенькие, с такими прикольными ушками. А я-то, я-то так собаку хотела — просто страсть! Я матери все уши прожужжала! Она уже слышать не могла. А она — ни в какую! Вот нет — и все тут! Я уж потом узнала, что мать специально отца подговорила со мной за собакой на рынок, сама бы она не решилась. Я к ним ручонки тяну, говорю: «Пап! Гляди, какие милые!», а отец мне: «Не трогай без спросу». Продавец, тетка такая полная, и говорит: «Да пусть девчушка погладит, с них не убудет.