Длинный коридор, залитый нежно-молочным светом, с множеством дверей и стойкой посередине — совершенно удивительное место. Здесь, вроде бы, всегда людно. Секунды не проходит, что бы кто-то за чем-то куда-то не шел.
Добавить в моё избранное
48 мин, 3 сек 19534
Может, какой и глянется». Глянулся. Самый бойкий. Всех растолкал и прям вот так на руки мне влез. Я — в слезы, к себе его прижала, отдавать не хочу. Ну как тут не взять?!
— Ну, вот, видишь, — улыбнулся Светлый, — есть же хорошее! Собаку купили.
— Да, купили, — с иронией сказала Юля, — той же зимой ее машина сбила. За каким чертом он через дорогу ломанулся?! Из ошейника выскользнул — и прямо под колеса! Гололед, снежище валит, водитель даже не тормозил. Я его, окровавленного, подхватила, а он так жалобно скулит, хрипит! Господи! Снег, мороз, я бегу домой, к себе его прижимаю… Ой! — Юля мотнула головой, словно дурную мысль — муху помойную от себя отогнала, — вот такая история. Аккурат, перед Новым годом. Мы его в скверике с отцом хоронили. Земля мерзлая. Отец ломом долбал, а я лопаткой землю отбрасывала. Руки мерзнут, слезы текут… А-аай, вспоминать не хочется!
— Родителей вспомни, — намекнул Светлый, желая увести разговор от грустного конца.
— А что родители? — с ностальгической грустью ответила Юля, — родители, как родителя, как у всех: мать, отец… Отец водителем самосвала работал. На летние каникулы частенько меня с собой в рейсы брал, если я дома была. Мама ему с собой еду собирала. А, когда я с ним ехала, и мне тоже. Вечно положит хлеба и накажет: «Коля! Проследи, чтобы Юленька хлеб съела!». А я-то хлеб ужас, как не любила! Мы с папой приходили в гараж, он командовал: «Можно!» — и я этим хлебом голубей гаражных кормила. А матери говорила, что я сама съела, проголодалась, мол. И отец поддакивал, не«сдавал». Да и к чему мне весь этот хлеб был, если мужики в гараже постоянно меня чем-то вкусненьким подкармливали. Кто шоколадку, кто конфетку с печеньем. А тетя Лида из диспетчерской, когда на месте была, для меня всегда «птичье молоко» припасала.
— Ишь ты, как устроилась! — улыбнулся Светлый.
— Ага. Представляешь, — Юля вновь оживилась, — ее брат на кондитерке работал и частенько приносил домой целые пласты этой начинки, которые потом на конфеты режут. Она мне отламывала такой здоровенный кус этой белой вкусности, в бумагу заворачивала и давала. Может и не здоровенный, может мне тогда казалось? Ай, не важно! Главное, что вкусно!
— А отец позволял?
— Ворчал. Вечно говорил: «Юлька, попа слипнется!». Ничего не слиплась, вон, какая здоровенная задница выросла! — и Юля демонстративно хлопнула себя по пятой точке.
— Попа — что надо! — оценивающе прокомментировал Светлый.
— Бывают и лучше, — отмахнулась Юля.
— Мы с отцом такими заговорщиками были — ух! Я, когда мы с отцом Снуппи домой с рынка принесли, 2 часа в туалете его прятала, чтобы мать не увидела. С порога — и бегом в туалет. Представляешь, закрылась с ним в сортире и сидела битых два часа! А они с матерью хихикали там, подшучивали, мол: «Что, Юлька, веревку проглотила?». А потом мать тихонечко за дверь вышла, а отец к двери подошел и сказал: «Можно». А уж потом и мать, хоть и нехотя, позволила. Да толку-то, все ровно машина… Юля вновь потухла, как свечка, закрыла лицо руками и тихо заплакала.
— И отца тоже машина, — сквозь ладони, полные слез, тихо произнесла Юля, — и его. Этот чертов самосвал! Мы с папой, как обычно, за щебнем поехали. Дорога к карьеру пустынная, машин мало. Отец загрузился, меня в кабину усадил и на завод поехал, щебень выгружать. Там дорога от карьера немного под уклон шла. И что-то с самосвалом случилось. Вроде, как едет, но совсем не так. Отец остановился, меня высадил на травку возле дороги, а сам под машину полез. Вокруг — тишина, машин нет, птички поют. Я за бабочкой стала гоняться. Она с травинки на травинку перелетает, дразнит меня, в руки не дается. А тут крик отцовский за спиной. Такой, знаешь, как… — Юля вздрогнула всем телом, словно ее током ударило, — такой… В общем, под колесом он оказался. Своего же самохвала, — слезы вновь брызнули из Юлиных глаз, — под колесом. Лежит, весь в крови, кричит. Я бегом к нему, он мне сквозь хрип: «Позови кого-то на помощь, дочка». А сам еле дышит, кровью захлебывается. Я бегом на карьер. Километра два на одном дыхании, пулей, только босоножку по дороге потеряла. Мужики с карьера бегом к отцу, вытянули его, а он, как не живой уже. Отца — в скорую, меня — домой. Мать к нему с работы помчалась, а мы с братом дома остались. Всю ночь не спали, ждали. А утром мать домой пришла. Бледная вся, трусится, сказать боится… — на мгновение Юлин взгляд пронзил какой-то животный страх.
— Я мозгами-то понимаю, хоть девчонка еще, 12 лет всего, а все равно в душе прошу: «Пусть все будет хорошо! Пусть все будет!». А оно… Нет больше отца у вас, детки! Я после похорон два месяца молчала. Не рыдала, не кричала, а просто молчала. Думали, вот так, немой до конца жизни останусь. Ан нет, разговорили. Настюха, подружка моя разговорила.
— А мать как? — спросил Светлый.
— А мать едва ли не через неделю с первым инфарктом слегла. А потом второй был, когда с братом…
— Ну, вот, видишь, — улыбнулся Светлый, — есть же хорошее! Собаку купили.
— Да, купили, — с иронией сказала Юля, — той же зимой ее машина сбила. За каким чертом он через дорогу ломанулся?! Из ошейника выскользнул — и прямо под колеса! Гололед, снежище валит, водитель даже не тормозил. Я его, окровавленного, подхватила, а он так жалобно скулит, хрипит! Господи! Снег, мороз, я бегу домой, к себе его прижимаю… Ой! — Юля мотнула головой, словно дурную мысль — муху помойную от себя отогнала, — вот такая история. Аккурат, перед Новым годом. Мы его в скверике с отцом хоронили. Земля мерзлая. Отец ломом долбал, а я лопаткой землю отбрасывала. Руки мерзнут, слезы текут… А-аай, вспоминать не хочется!
— Родителей вспомни, — намекнул Светлый, желая увести разговор от грустного конца.
— А что родители? — с ностальгической грустью ответила Юля, — родители, как родителя, как у всех: мать, отец… Отец водителем самосвала работал. На летние каникулы частенько меня с собой в рейсы брал, если я дома была. Мама ему с собой еду собирала. А, когда я с ним ехала, и мне тоже. Вечно положит хлеба и накажет: «Коля! Проследи, чтобы Юленька хлеб съела!». А я-то хлеб ужас, как не любила! Мы с папой приходили в гараж, он командовал: «Можно!» — и я этим хлебом голубей гаражных кормила. А матери говорила, что я сама съела, проголодалась, мол. И отец поддакивал, не«сдавал». Да и к чему мне весь этот хлеб был, если мужики в гараже постоянно меня чем-то вкусненьким подкармливали. Кто шоколадку, кто конфетку с печеньем. А тетя Лида из диспетчерской, когда на месте была, для меня всегда «птичье молоко» припасала.
— Ишь ты, как устроилась! — улыбнулся Светлый.
— Ага. Представляешь, — Юля вновь оживилась, — ее брат на кондитерке работал и частенько приносил домой целые пласты этой начинки, которые потом на конфеты режут. Она мне отламывала такой здоровенный кус этой белой вкусности, в бумагу заворачивала и давала. Может и не здоровенный, может мне тогда казалось? Ай, не важно! Главное, что вкусно!
— А отец позволял?
— Ворчал. Вечно говорил: «Юлька, попа слипнется!». Ничего не слиплась, вон, какая здоровенная задница выросла! — и Юля демонстративно хлопнула себя по пятой точке.
— Попа — что надо! — оценивающе прокомментировал Светлый.
— Бывают и лучше, — отмахнулась Юля.
— Мы с отцом такими заговорщиками были — ух! Я, когда мы с отцом Снуппи домой с рынка принесли, 2 часа в туалете его прятала, чтобы мать не увидела. С порога — и бегом в туалет. Представляешь, закрылась с ним в сортире и сидела битых два часа! А они с матерью хихикали там, подшучивали, мол: «Что, Юлька, веревку проглотила?». А потом мать тихонечко за дверь вышла, а отец к двери подошел и сказал: «Можно». А уж потом и мать, хоть и нехотя, позволила. Да толку-то, все ровно машина… Юля вновь потухла, как свечка, закрыла лицо руками и тихо заплакала.
— И отца тоже машина, — сквозь ладони, полные слез, тихо произнесла Юля, — и его. Этот чертов самосвал! Мы с папой, как обычно, за щебнем поехали. Дорога к карьеру пустынная, машин мало. Отец загрузился, меня в кабину усадил и на завод поехал, щебень выгружать. Там дорога от карьера немного под уклон шла. И что-то с самосвалом случилось. Вроде, как едет, но совсем не так. Отец остановился, меня высадил на травку возле дороги, а сам под машину полез. Вокруг — тишина, машин нет, птички поют. Я за бабочкой стала гоняться. Она с травинки на травинку перелетает, дразнит меня, в руки не дается. А тут крик отцовский за спиной. Такой, знаешь, как… — Юля вздрогнула всем телом, словно ее током ударило, — такой… В общем, под колесом он оказался. Своего же самохвала, — слезы вновь брызнули из Юлиных глаз, — под колесом. Лежит, весь в крови, кричит. Я бегом к нему, он мне сквозь хрип: «Позови кого-то на помощь, дочка». А сам еле дышит, кровью захлебывается. Я бегом на карьер. Километра два на одном дыхании, пулей, только босоножку по дороге потеряла. Мужики с карьера бегом к отцу, вытянули его, а он, как не живой уже. Отца — в скорую, меня — домой. Мать к нему с работы помчалась, а мы с братом дома остались. Всю ночь не спали, ждали. А утром мать домой пришла. Бледная вся, трусится, сказать боится… — на мгновение Юлин взгляд пронзил какой-то животный страх.
— Я мозгами-то понимаю, хоть девчонка еще, 12 лет всего, а все равно в душе прошу: «Пусть все будет хорошо! Пусть все будет!». А оно… Нет больше отца у вас, детки! Я после похорон два месяца молчала. Не рыдала, не кричала, а просто молчала. Думали, вот так, немой до конца жизни останусь. Ан нет, разговорили. Настюха, подружка моя разговорила.
— А мать как? — спросил Светлый.
— А мать едва ли не через неделю с первым инфарктом слегла. А потом второй был, когда с братом…
Страница 2 из 13
