Июльский вечер. Графиня посмотрела влево и прошлась по зале. Графиня запрокинула юную головку и вздохнула. Графиня посмотрела прямо и мигнула кому-то невидимому. Графиня улыбнулась.
Добавить в моё избранное
10 мин, 44 сек 15495
Графиня взглянула на стенные ходики и тихонько сказала: «тик-так». Графиня прошлась по зале вправо и улыбнулась. Графиня постояла, посмотрела на потолок и задумалась. Графиня прошлась влево, к камину, потрогала пальчиком канделябр и задумалась. Обещали нехорошую погоду. Графиня шагнула и присела на диванчик. Графиня вдруг метнулась ручкой к своему левому ушку, тронула золотую серёжку с бриллиантиком и успокоилась. Графиня поднялась с дивана и устремилась к окошку. Стекло так незаметно — графиня нечаянно сломала ноготочек. Графиня вздохнула и увидела москита в воздухе. Графиня прошлась вправо по зале и стала скучать. Графиня прошлась через всю залу и присела в кресла. Графиня тайком ущипнула свою коленку и покраснела. Графиня позвала котика, но тот не приходил. Графиня поднялась и прошлась влево по зале. Графиня вздрогнула — стало зябко. Графиня подняла с ковра розу и бросила её в камин. Графиня вдруг растерялась. Графиня прошлась вправо по зале и запустила пальцы в волосы. Её локоны метнулись в глаза. Графиня прищурилась и улыбнулась. Графиня стала теребить какие-то нитки в своих платьях. Графиня поглядела вбок и засеменила к окошку. Графиня успокоилась и отошла к диванчику. Графиня удивилась и сделала шажок. Ещё шажок. Графиня вздохнула и улыбнулась. Графиня загрустила. Графиня прошла влево по зале и остановилась. Говорили, что нехороший будет день. Графиня что-то вспомнила, удивилась и улыбнулась. Графиня потрепала манжетик и всхлипнула. Графиня посмотрела на стенку и потревожилась. Графиня присела в кресла и скрестила ручки. Графиня увидела на своём пальчике колечко и загрустила. Графиня поднялась и попробовала успокоиться. Графиня склонила головку и улыбнулась. Графиня прошлась по зале и ей почудилось, что закричала сова. Графиня обомлела. В этот момент во входные двери громко заколотили, а потом кто-то побежал. Графиня бросилась к дверям и, не спрашивая «кто?», стала открывать. Ветер закружил её волосы. Графиня отшатнулась. В полутьме освещённого полнолунием двора было видно, что все розовые кусты поломаны, а ромашки затоптаны. Возле калитки лежал её любимец — котёнок Маркиз — он был задушен. Белоснежные стены её особняка оказались вымазаны золой и дёгтем. А на крылечке, точнее на мраморной площадке перед ним, ещё тёплым и издающим пар человеческим говном были написаны такие слова: «Это Вам за то, что Вы отвергли мою любовь». Графиня читала и плакала.
Чёрный сезон Счастливо избежав возможной неприятной встречи с легавыми из префектуры, Алехандро-Серхио Каньон прокрался за угол и влез в занавешенную газетой форточку своей хавиры. Осмотрелся. Пусто. Недовольно похромал в комнату — стыренный накануне в аптечной лавке Мордехая пантопон почти попустил. Невыносимо болела жопа, куда Каньон заныкал четырнадцать килограммов кокаина, купленных по случаю очень задёшево. Перемежая скрип и смех, Алехандро-Серхио, приспустил штаны, кальсоны, исподнее, слегка раскорячился и запустил всю пятерню в зудящий анус. Нащупал там петельки и потянул наружу пакет. Задница почти трещала от натуги. Лицо Каньона мучительно сморщилось, и на лбу выступили крупные капли пота. Последнее резкое движение — внушительный кожаный саквояж с громким хлопком, словно пробка шампанского, вылетел из глубокой шахты и шмякнулся на паркет. Облегчённо захохотав, Каньон бросился к драгоценной ноше и разорвал кожуру. По полу волнами разлилось белоснежное озеро первоклассного колумбийского продукта. Каньон, вожделея, ухнул в центр кучи всё своё лицо и мощно заработал обеими ноздрями. Дышалось широко и долго. Скоро после этого Алехандро-Серхио устроился в креслах, закатал рукав мускулистой руки и вмазал в жилы восемь сантиграммов цыганского джанка из Палермо. Уно, дос, трес… йес, пошло, курва, попёрло. Мир теплел. По спине поползли колючие ёжики. Каньон, зажмурившись, довольно почухал роскошные чёрные бакенбарды и застонал. Чтобы обмыть удачный раскумар, Каньон выбухал прямо с горлышка бутылку крепкой баканоры, закусив её добрым пшиком дихлофоса по ноздрям. Не отходя от кассы, Алехандро-Серхио вжарил в левую ягодицу тройку кубов калипсола, а в правую, для справедливости — пятёрку оксибутирата. Дальше — больше. Каньон, поразмышляв, полез в оклеенный шифоном ларец, достал оттуда склянку винта и забодяжил в нём морфия, меря дозняк на глазок. Потом подошла очередь демерола, циклодола, валиума и множества других удивительных деликатесов. Остаток ночи Алехандро-Серхио провёл за томиком стихотворений Антонио Мачадо, без отрыва от кальяна с гашишем. Этот первоклассный хэш ему привёз к Рождеству знакомый русский поручик с Кавказа. Разыгрался аппетит — Каньон попил грибного чайку с мескалиновым повидлом.
На рассвете в комнату пришёл его сосед и друг, Басилио Эскарабахо в домашнем халате и тапочках.
— Здравствуй, Алехандро.
— Привет, че.
— Что, тоже бессонница?
— Да так, знаешь ли… Кстати, Бас, а как того хера зовут? Я забыл.
— Прости, какого хера?
— Того эмигранта, из Европы.
Чёрный сезон Счастливо избежав возможной неприятной встречи с легавыми из префектуры, Алехандро-Серхио Каньон прокрался за угол и влез в занавешенную газетой форточку своей хавиры. Осмотрелся. Пусто. Недовольно похромал в комнату — стыренный накануне в аптечной лавке Мордехая пантопон почти попустил. Невыносимо болела жопа, куда Каньон заныкал четырнадцать килограммов кокаина, купленных по случаю очень задёшево. Перемежая скрип и смех, Алехандро-Серхио, приспустил штаны, кальсоны, исподнее, слегка раскорячился и запустил всю пятерню в зудящий анус. Нащупал там петельки и потянул наружу пакет. Задница почти трещала от натуги. Лицо Каньона мучительно сморщилось, и на лбу выступили крупные капли пота. Последнее резкое движение — внушительный кожаный саквояж с громким хлопком, словно пробка шампанского, вылетел из глубокой шахты и шмякнулся на паркет. Облегчённо захохотав, Каньон бросился к драгоценной ноше и разорвал кожуру. По полу волнами разлилось белоснежное озеро первоклассного колумбийского продукта. Каньон, вожделея, ухнул в центр кучи всё своё лицо и мощно заработал обеими ноздрями. Дышалось широко и долго. Скоро после этого Алехандро-Серхио устроился в креслах, закатал рукав мускулистой руки и вмазал в жилы восемь сантиграммов цыганского джанка из Палермо. Уно, дос, трес… йес, пошло, курва, попёрло. Мир теплел. По спине поползли колючие ёжики. Каньон, зажмурившись, довольно почухал роскошные чёрные бакенбарды и застонал. Чтобы обмыть удачный раскумар, Каньон выбухал прямо с горлышка бутылку крепкой баканоры, закусив её добрым пшиком дихлофоса по ноздрям. Не отходя от кассы, Алехандро-Серхио вжарил в левую ягодицу тройку кубов калипсола, а в правую, для справедливости — пятёрку оксибутирата. Дальше — больше. Каньон, поразмышляв, полез в оклеенный шифоном ларец, достал оттуда склянку винта и забодяжил в нём морфия, меря дозняк на глазок. Потом подошла очередь демерола, циклодола, валиума и множества других удивительных деликатесов. Остаток ночи Алехандро-Серхио провёл за томиком стихотворений Антонио Мачадо, без отрыва от кальяна с гашишем. Этот первоклассный хэш ему привёз к Рождеству знакомый русский поручик с Кавказа. Разыгрался аппетит — Каньон попил грибного чайку с мескалиновым повидлом.
На рассвете в комнату пришёл его сосед и друг, Басилио Эскарабахо в домашнем халате и тапочках.
— Здравствуй, Алехандро.
— Привет, че.
— Что, тоже бессонница?
— Да так, знаешь ли… Кстати, Бас, а как того хера зовут? Я забыл.
— Прости, какого хера?
— Того эмигранта, из Европы.
Страница 1 из 3
