Июльский вечер. Графиня посмотрела влево и прошлась по зале. Графиня запрокинула юную головку и вздохнула. Графиня посмотрела прямо и мигнула кому-то невидимому. Графиня улыбнулась.
Добавить в моё избранное
10 мин, 44 сек 15497
Какое-то он покачался возле столика, а потом резко кинулся на Пабло и всем стал виден длинный острый нож, блеснувший в молниеносном ударе. Пабло вскрикнул и вместе со стулом повалился на спину. Лусио машинально ещё с минуту пырял друга, потом отшвырнул нож назад и отвернулся, подняв к лицу свои окровавленные руки. Пабло задыхался:
— Что же ты наделал, че? Зачем ты меня порезал?
— Не знаю, Паблито. Что-то нашло. Не знаю. Это всё крабы!
— Ты же убил меня.
— Паблито, я не знаю. Эти проклятые крабы, всё из-за них.
— Ты что, психопат? Ты истеричка? Я же теперь умру!
— Я ничего не понимаю. Я не подумал. И эти крабы. Крабы.
— Нервы лечи, Лусио! Что же ты наделал! Признайся, это из-за Аделины?
Но Лусио не успел ничего сказать — Пабло умер у него на руках и друг не отпустит его до приезда префектуры, которая потом увезёт Лусио в тюрьму, из которой он уже не выйдет до самой смерти.
Эсперанса Много раз Эсперанса оставалась ночевать с Пепе Эстебаном на берегу, но всегда исчезала до восхода, потому, что солнечный свет вредит русалкам. Пепе знал это и знал одну величайшую тайну. Эту тайну ещё в раннем детстве Пепе Эстебану поздно ночью шепнул пробравшийся на асьенду мудрый лис, перед тем как его насмерть забили палками набежавшие пеоны-сторожа, охранявшие кур. И пришёл день, когда Пепе ясно вспомнил каждый кусочек луны, из тех, что отражались в спокойных глазах загнанного лиса. Эсперанса пришла бы только вечером, а вот день. Прошёл дождик. Пепе потянул воздух и стал ждать радугу. Над деревьями скоро могло блеснуть солнце. К Пепе Эстебану подкрадывались тихо, почти бесшумно, со спины. А он знал, что их двое, он не двигался, он понял, что жить ему осталось не более двух часов, а солнце всё терялось за облаками. Подошедшие двое с револьверами в руках недобро переглянулись («этот? — он, он»).
— Эй! — крикнул бородач в какой-то униформе.
— Слезай с камня!
Пепе Эстебан не отреагировал, но это было не нужно — на него уже накинулись, малыш-толстяк рубанул рукояткой револьвера, снеся в кровь переносицу Пепе. В глазах потемнело, рука тщетно пыталась дотронуться лба.
Пепе Эстебана убивали жестоко и долго, методично и остервенело, но привыкший к молчанию индеец не произносил ни звука. Бородатый хватал какие-то острые камни и молотил ими Пепе, изо рта и ушей которого хлестала кровь, заливая и глаза и волосы и руки. Его гибель, очевидно, была где-то на перекуре, потому что Пепе никак не умирал, ворочаясь с расквашенным лицом и искалеченным телом, со свистящим хрипом разодранного горла.
Толстяк откинулся на траву и вытер потный лоб:
— Потащили к реке, вон, сколько крови натекло!
И они поволокли Пепе вниз к речке, где разрядили револьверы в его голову. Мёртвое тело бородач с силой толкнул сапогом, и оно сползло в воду, мгновенно превратившись в бесформенное кровавое облако. Посмотрев ещё пару секунд, двое торопливо покинули эту лужайку, негромко ругая, чтобы не молчать, свои измазанные руки.
Мануэль Парада, самоубийца Мануэль Парада как-то раз осознал, что ему жить надоело. Придумал он застрелиться. Приготовил пистолет с патронами, набил кокаином ноздри и поднялся на второй этаж в пустую комнату. Модную в суицидальной среде прощальную записку он не стал строчить — стыдуха. А вот стаканчик, другой, да и третий кальвадоса как раз в самый раз. Парада прислонил чёрное дуло ко лбу, но тут в дверь вошла его обворожительная Долорес. Увидев сцену, женщина вскрикнула и бросилась выдирать у мужа оружие.
— Не мешай мне, Лола! — рычал, сопротивляясь, Парада.
— Отдай! Не делай этого! Маноло! — дрожа и плача боролась за супруга Долорес.
— Я намерен! Мне жизнь надоела! — крикнул Парада и, ухитрившись, направил оружие к сердцу.
В последний момент Долорес стукнула по дулу и выстрел прошёл мимо.
— Лола! — недовольно гаркнул Мануэль Парада и тут они оба услышали позади детский вскрик.
Обернулись. За спиной Мануэля стояла их шестилетняя дочь Исабель. Шальная пуля попала аккурат ей в грудь. На ночнушке расплылась большая кровавая клякса. Девочка качнулась и замертво упала на пол. Началась ругань, кто виноват. Потом Долорес, крича: «Теперь я не хочу жить!», схватила со стола пистолет и выстрелила себе в грудь и упала. Мануэль Парада от пережитого ужаса и трагедии немедленно желал покончить с собой. Но едва он поднял с пола пистолет, в комнату ворвались вооружённые сотрудники префектуры, которых вызвали на шум бдительные соседи. Увидев пистолет в руках Мануэля, они открыли шквальный огонь, изрешетив и его и всё вокруг.
Уже на другое утро во всей аргентинской прессе появились заметки подобного содержания: «Озверелый пьяный маньяк пристрелил жену и четверых годовалых дочерей. Оказал вооружённое сопротивление властям. Был ликвидирован на месте».
— Что же ты наделал, че? Зачем ты меня порезал?
— Не знаю, Паблито. Что-то нашло. Не знаю. Это всё крабы!
— Ты же убил меня.
— Паблито, я не знаю. Эти проклятые крабы, всё из-за них.
— Ты что, психопат? Ты истеричка? Я же теперь умру!
— Я ничего не понимаю. Я не подумал. И эти крабы. Крабы.
— Нервы лечи, Лусио! Что же ты наделал! Признайся, это из-за Аделины?
Но Лусио не успел ничего сказать — Пабло умер у него на руках и друг не отпустит его до приезда префектуры, которая потом увезёт Лусио в тюрьму, из которой он уже не выйдет до самой смерти.
Эсперанса Много раз Эсперанса оставалась ночевать с Пепе Эстебаном на берегу, но всегда исчезала до восхода, потому, что солнечный свет вредит русалкам. Пепе знал это и знал одну величайшую тайну. Эту тайну ещё в раннем детстве Пепе Эстебану поздно ночью шепнул пробравшийся на асьенду мудрый лис, перед тем как его насмерть забили палками набежавшие пеоны-сторожа, охранявшие кур. И пришёл день, когда Пепе ясно вспомнил каждый кусочек луны, из тех, что отражались в спокойных глазах загнанного лиса. Эсперанса пришла бы только вечером, а вот день. Прошёл дождик. Пепе потянул воздух и стал ждать радугу. Над деревьями скоро могло блеснуть солнце. К Пепе Эстебану подкрадывались тихо, почти бесшумно, со спины. А он знал, что их двое, он не двигался, он понял, что жить ему осталось не более двух часов, а солнце всё терялось за облаками. Подошедшие двое с револьверами в руках недобро переглянулись («этот? — он, он»).
— Эй! — крикнул бородач в какой-то униформе.
— Слезай с камня!
Пепе Эстебан не отреагировал, но это было не нужно — на него уже накинулись, малыш-толстяк рубанул рукояткой револьвера, снеся в кровь переносицу Пепе. В глазах потемнело, рука тщетно пыталась дотронуться лба.
Пепе Эстебана убивали жестоко и долго, методично и остервенело, но привыкший к молчанию индеец не произносил ни звука. Бородатый хватал какие-то острые камни и молотил ими Пепе, изо рта и ушей которого хлестала кровь, заливая и глаза и волосы и руки. Его гибель, очевидно, была где-то на перекуре, потому что Пепе никак не умирал, ворочаясь с расквашенным лицом и искалеченным телом, со свистящим хрипом разодранного горла.
Толстяк откинулся на траву и вытер потный лоб:
— Потащили к реке, вон, сколько крови натекло!
И они поволокли Пепе вниз к речке, где разрядили револьверы в его голову. Мёртвое тело бородач с силой толкнул сапогом, и оно сползло в воду, мгновенно превратившись в бесформенное кровавое облако. Посмотрев ещё пару секунд, двое торопливо покинули эту лужайку, негромко ругая, чтобы не молчать, свои измазанные руки.
Мануэль Парада, самоубийца Мануэль Парада как-то раз осознал, что ему жить надоело. Придумал он застрелиться. Приготовил пистолет с патронами, набил кокаином ноздри и поднялся на второй этаж в пустую комнату. Модную в суицидальной среде прощальную записку он не стал строчить — стыдуха. А вот стаканчик, другой, да и третий кальвадоса как раз в самый раз. Парада прислонил чёрное дуло ко лбу, но тут в дверь вошла его обворожительная Долорес. Увидев сцену, женщина вскрикнула и бросилась выдирать у мужа оружие.
— Не мешай мне, Лола! — рычал, сопротивляясь, Парада.
— Отдай! Не делай этого! Маноло! — дрожа и плача боролась за супруга Долорес.
— Я намерен! Мне жизнь надоела! — крикнул Парада и, ухитрившись, направил оружие к сердцу.
В последний момент Долорес стукнула по дулу и выстрел прошёл мимо.
— Лола! — недовольно гаркнул Мануэль Парада и тут они оба услышали позади детский вскрик.
Обернулись. За спиной Мануэля стояла их шестилетняя дочь Исабель. Шальная пуля попала аккурат ей в грудь. На ночнушке расплылась большая кровавая клякса. Девочка качнулась и замертво упала на пол. Началась ругань, кто виноват. Потом Долорес, крича: «Теперь я не хочу жить!», схватила со стола пистолет и выстрелила себе в грудь и упала. Мануэль Парада от пережитого ужаса и трагедии немедленно желал покончить с собой. Но едва он поднял с пола пистолет, в комнату ворвались вооружённые сотрудники префектуры, которых вызвали на шум бдительные соседи. Увидев пистолет в руках Мануэля, они открыли шквальный огонь, изрешетив и его и всё вокруг.
Уже на другое утро во всей аргентинской прессе появились заметки подобного содержания: «Озверелый пьяный маньяк пристрелил жену и четверых годовалых дочерей. Оказал вооружённое сопротивление властям. Был ликвидирован на месте».
Страница 3 из 3
