Остался позади грязный поезд и негостеприимный вокзал. Начинало темнеть, когда я вышел на какую-то площадь и поднес к глазам измятую запись на салфетке в пятнах от чая. Первый же прохожий указал путь…
Добавить в моё избранное
10 мин, 48 сек 2723
А потом рассказывать его в напряженной тишине под аккомпанемент шипящего телевизора?
После выступления ребенка мне наконец-то объяснили мою роль — я был кем-то вроде инкарнации доброго духа. Мне надлежало похвалить малыша (обязательно зычным басом) и выдать ему праздничный подарок из мешка. Потом то же сделать для следующего ребенка и так далее. Да, подарки дети на этом празднике не получали просто так — следовало зарабатывать его стихами и песнями. Скрепя сердце, я согласился — но не потому, что мне понравился этот жестокий обряд, а просто из еще оставшейся во мне вежливости.
После того, как моя роль была окончена, и детей отправили в постель, мне разрешили снять бороду и присоединиться к пирующим за столом. Мне был налит полный стакан с напитком моих предков и поставлена тарелка с наваленными в нее четырьмя (как минимум) видами салатов, ни один из которых не вызывал желания даже его попробовать — а в куче они выглядели просто тошнотворно. Однако, опорожнив стакан, я тут же опустошил и тарелку — и не ощутил вкуса. Мне подали странный желто-зеленый фрукт — я надкусил и с удивлением обнаружил вкус обыкновенного, хоть и слегка подгнившего, апельсина. Сидящая справа от меня девица — та самая, что привела меня сюда — что-то весело рассказывала мне, зазывно улыбаясь. Ее нисколько не беспокоило то, что я понимаю от силы треть ее рассказа — ведь она пустила в ход чары, которые более стары, чем слова. Но ужас так же стар как желание, и более силен. Я не мог захотеть ее во время этого адского отравляющего душу праздника.
Но вот настроение за столом переменилось. Все чаще стали бросать взгляд на настенные часы, вот кого-то попросили прибавить громкость у телевизора, затем принесли откуда-то несколько зеленых продолговатых бутылок. В телевизоре говорил человек, похожий на всех в этой северной стране, говорил бессмысленные и в то же время успокаивающие фразы. Это тоже была часть ритуала — но никто его не слушал. Просто его речь была своего рода сигналом — сейчас должна была наступить кульминация праздника.
А я вдруг понял, что если не сбегу прямо сейчас, то праздник выпьет у меня душу, мой разум потеряет опору, и я стану тем, кем уже были все мои родственники. Я полностью отдамся тому, что подспудно сидело у меня внутри всю мою жизнь — ведь я был тоже из народа этой северной страны. И я рванулся из за стола, уронил жуткое искусственное дерево, бросился к двери. Кажется, еще я опрокинул салат на девицу и раскидал по комнате продолговатые бутылки. Дверь мне открыть удалось, но догнавший меня старик, тот, что встретил меня, схватил край тулупа и не давал выбраться. Я обернулся к нему, хотел объясниться, но он меня и не думал слушать, а только орал что-то об уважении к нему и называл меня самкой собаки. Решив перейти от слов к делу, он занес кулак над моим лицом… это было его ошибкой. Теперь он держал тулуп только одной рукой — я рванулся и вырвался.
Как я сбежал вниз по лестнице, я помню слабо. Как избавился от красного костюма, как блуждал по улицам, пытаясь найти вокзал — не помню совсем.
В больнице, где я очнулся, мне сообщили, что я стал жертвой праздничной шутихи, запущенной каким-то сорванцом прямо мне в голову на площади перед вокзалом. После чего я потерял сознание и был подобран сердобольными гражданами. Я согласно кивал. Все думали, что я только что прибыл в город. Я их не разубеждал. Однако, увидев из окна тот самый дом, где начались мои злоключения, я впал в буйное помешательство, чем до чрезвычайности поразил медсестру, и был переведен в областную больницу. Там доктора, узнав, кто я такой, проявили ко мне редкую чуткость и великодушие, а один (как подарок на праздник, сказал он) даже подарил мне диск «Иронии Судьбы» с субтитрами на моем родном языке.
И я смотрел этот кощунственный фильм снова и снова, а сны мои превратились в кошмары, причиной которых стало безумная и жуткая история, в которой сквозило отвращение ко всему человеческому. Пожалуй, я процитирую вам маленький кусок, чтобы вы поняли, о чем я толкую.
«Если у вас нету дома, — пели там, — Пожары ему не страшны. И жена не уйдет к другому. Если у вас. Если у вас. Если у вас нет жены. Нету жены».
После выступления ребенка мне наконец-то объяснили мою роль — я был кем-то вроде инкарнации доброго духа. Мне надлежало похвалить малыша (обязательно зычным басом) и выдать ему праздничный подарок из мешка. Потом то же сделать для следующего ребенка и так далее. Да, подарки дети на этом празднике не получали просто так — следовало зарабатывать его стихами и песнями. Скрепя сердце, я согласился — но не потому, что мне понравился этот жестокий обряд, а просто из еще оставшейся во мне вежливости.
После того, как моя роль была окончена, и детей отправили в постель, мне разрешили снять бороду и присоединиться к пирующим за столом. Мне был налит полный стакан с напитком моих предков и поставлена тарелка с наваленными в нее четырьмя (как минимум) видами салатов, ни один из которых не вызывал желания даже его попробовать — а в куче они выглядели просто тошнотворно. Однако, опорожнив стакан, я тут же опустошил и тарелку — и не ощутил вкуса. Мне подали странный желто-зеленый фрукт — я надкусил и с удивлением обнаружил вкус обыкновенного, хоть и слегка подгнившего, апельсина. Сидящая справа от меня девица — та самая, что привела меня сюда — что-то весело рассказывала мне, зазывно улыбаясь. Ее нисколько не беспокоило то, что я понимаю от силы треть ее рассказа — ведь она пустила в ход чары, которые более стары, чем слова. Но ужас так же стар как желание, и более силен. Я не мог захотеть ее во время этого адского отравляющего душу праздника.
Но вот настроение за столом переменилось. Все чаще стали бросать взгляд на настенные часы, вот кого-то попросили прибавить громкость у телевизора, затем принесли откуда-то несколько зеленых продолговатых бутылок. В телевизоре говорил человек, похожий на всех в этой северной стране, говорил бессмысленные и в то же время успокаивающие фразы. Это тоже была часть ритуала — но никто его не слушал. Просто его речь была своего рода сигналом — сейчас должна была наступить кульминация праздника.
А я вдруг понял, что если не сбегу прямо сейчас, то праздник выпьет у меня душу, мой разум потеряет опору, и я стану тем, кем уже были все мои родственники. Я полностью отдамся тому, что подспудно сидело у меня внутри всю мою жизнь — ведь я был тоже из народа этой северной страны. И я рванулся из за стола, уронил жуткое искусственное дерево, бросился к двери. Кажется, еще я опрокинул салат на девицу и раскидал по комнате продолговатые бутылки. Дверь мне открыть удалось, но догнавший меня старик, тот, что встретил меня, схватил край тулупа и не давал выбраться. Я обернулся к нему, хотел объясниться, но он меня и не думал слушать, а только орал что-то об уважении к нему и называл меня самкой собаки. Решив перейти от слов к делу, он занес кулак над моим лицом… это было его ошибкой. Теперь он держал тулуп только одной рукой — я рванулся и вырвался.
Как я сбежал вниз по лестнице, я помню слабо. Как избавился от красного костюма, как блуждал по улицам, пытаясь найти вокзал — не помню совсем.
В больнице, где я очнулся, мне сообщили, что я стал жертвой праздничной шутихи, запущенной каким-то сорванцом прямо мне в голову на площади перед вокзалом. После чего я потерял сознание и был подобран сердобольными гражданами. Я согласно кивал. Все думали, что я только что прибыл в город. Я их не разубеждал. Однако, увидев из окна тот самый дом, где начались мои злоключения, я впал в буйное помешательство, чем до чрезвычайности поразил медсестру, и был переведен в областную больницу. Там доктора, узнав, кто я такой, проявили ко мне редкую чуткость и великодушие, а один (как подарок на праздник, сказал он) даже подарил мне диск «Иронии Судьбы» с субтитрами на моем родном языке.
И я смотрел этот кощунственный фильм снова и снова, а сны мои превратились в кошмары, причиной которых стало безумная и жуткая история, в которой сквозило отвращение ко всему человеческому. Пожалуй, я процитирую вам маленький кусок, чтобы вы поняли, о чем я толкую.
«Если у вас нету дома, — пели там, — Пожары ему не страшны. И жена не уйдет к другому. Если у вас. Если у вас. Если у вас нет жены. Нету жены».
Страница 3 из 3
