Праздник

Раньше я не разу ни видел этого фильма, но слышал о нем самые ужасные вещи. Старуха не разговаривала со мной, только громко дышала, выпуская облачка пара в затхлую атмосферу комнаты. Все это — и комната, и кассеты, и молчаливая старуха действовали на меня угнетающе. Я снова ощутил желание сбежать, на сей раз почти неодолимое. Чтобы взять себя в руки, я решил отвлечься и вставил кассету с«Иронией Судьбы» в магнитофон. История, которая там излагалась, странно увлекла меня своей извращенной логикой и сюжетом, выворачивающим мозги наизнанку при попытках вдуматься в него. А одно жуткое место, где мужчина моется под душем в традиционной зимней одежде моих предков, было настолько кошмарным и настолько противоречившим здравому рассудку… Признаться, после него я просто перестал вглядываться в мутный экран и застыл в трансе. Мне показалось, что я начал понимать что-то доселе недоступное моему мозгу, что-то разлитое в воздухе этой огромной северной страны… Из забытья меня вывел вернувшийся хозяин. Лицо его раскраснелось, хоть я и не заметил на улице признаков мороза, с ним в комнату вошла девица лет двадцати с небольшим. Одета она была странно — короткая синяя дубленка, разукрашенная блестящей мишурой, такие же синие сапожки и какой-то блестящий гребешок на голове, прихваченный резинкой, чтобы не свалился. Сзади свисала накладная коса того же безумного синего цвета, привязанная даже не к волосам, а к воротнику дубленки. Но удивлялся я недолго — хозяин больше на пальцах, чем словами, объяснил мне, что одеяние девицы имеет непосредственное отношение к празднику, и я сам должен буду одеться в нечто подобное. После«Иронии Судьбы» мысль об облачении в женское платье не слишком меня шокировала, впрочем, когда мне был продемонстрирован вполне мужской красный то ли балахон, то ли тулуп, я испустил вздох облегчения. К балахону прилагалась накладная белая борода, шапка и палка от швабры, в таких же блестках, как и на дубленке девицы. Обрядив меня в этот наряд, старик с девицей подхватили меня под руки и повели вон из квартиры, бросив старуху досматривать фильм.

Мы шли по похожим друг на друга дворам этого города странными зигзагами, так что я и не пытался запомнить дорогу. Было уже совершенно темно, и, странное дело, народу на улицах заметно прибавилось. Незнакомые люди улыбались мне и махали руками, надо полагать, потому что я был в костюме. Я заметил в толпе еще несколько человек, одетых похожим образом, но с мешками на плечах. Они, казалось, никак не реагировали на всеобщее внимание, а словно бы спешили по своим делам, так, как обычно люди ходят на работу. Словно бы они были слугами этой веселящийся толпы… мне вдруг захотелось сорвать с себя красный балахон.

Наконец мы прибыли на место назначения. Это была квартира более теплая, более просторная и более прибранная. Но запах сырости чувствовался и здесь. Уже в прихожей меня встретили восторженные крики детей — они радовались моему появлению. Почему? Раздеться мне не дали, не дали даже отстегнуть бороду — вручив огромный мешок, меня протащили в гостиную. Здесь мне открылась картина, наполнившая мое сердце ужасом — даже сейчас при воспоминании о ней меня пробивает дрожь.

Посреди гостиной стоял пластиковый макет дерева, увешанный блестками и вроде бы стеклянными шарами. Он светился мертвенным электрическим светом — несколькими десятками крошечных огоньков. Огоньки непрерывно мигали, в жутком темпе, заставляющем сердце сжиматься от безотчетного ужаса. Подобного же бледного света немного добавлял телевизор в углу, звук у него был включен, но нельзя было разобрать ни слова — все заглушал шум голосов находящихся в комнате людей. Их было никак не меньше дюжины, впрочем, может моя память изменяет мне — гостиная была не так уж велика, к тому же основное место занимало разукрашенное дерево и стол, уставленный едой, при взгляде на которую я ощутил рвотный позыв.

Все находящиеся в квартире люди были пьяны — по крайней мере, взрослые, но я не поручусь за трезвость детей. Может быть, поэтому они не замечали творящегося кошмара? Или они были безумны? Среди них были и мои родственники — я узнал их по фотографиям — но меня больше не занимало знакомство с ними. Я чувствовал, что мой разум тоже начинает поддаваться атмосфере праздника, столь жуткого и столь извращенно-притягательного.

Кажется, я попал на самую средину одного из необходимых ритуалов. Возле фальшивого мерцающего дерева стоял деревянный табурет, на него взгромоздили малыша лет пяти, вроде бы, тоже моего родственника. Ребенок с распахнутыми от ужаса глазами (ибо дети часто видят то, что сокрыто от глаз взрослых) лепетал какие-то зарифмованные постулаты этого праздника. Там — но я не ручаюсь за свою память — говорилось о праздничном дереве и о принесении его в жертву. Дерево в этих стихах было разумным и радовалось своей гибели во время обряда — ведь оно приносило детям радость. Какую радость могли ощущать дети от убийства? Зачем заставляли малыша заучивать этот постулат наизусть?