Интервью

В восемь часов вечера, чуть ли не половина психически здорового населения страны, уютно жующая перед экранами свои вкусные ужины, быстренько глотала все недожеванное и с замиранием сердца (или того что у психически здоровых его заменяет) прислушивалась к позывным вечернего выпуска «Гости с»… с Анжелой. Первый год пролетел счастливо и беззаботно. Анжела наслаждалась свалившимся успехом, и снова почти поверила в Деда Мороза. Она надарила кучу подарков родителям и подругам, сделала себе грудь и губы, сменила нескольких любовников. Но прошло время, и в ней проснулось новое чувство. Она не знала, что столичная жизнь со временем превращает здоровые амбиции в тщеславие, любовь к жизни в жажду славы, а честолюбие в корысть. Теперь девочка сама захотела стать звездой. И начала сама себя съедать, кусочек, и без того не жирной души, за кусочком. Депрессии сменяли одна другую, нервы сдавали. Анжела начала огрызаться на знакомых и коллег, не в силах пережить свои комплексы. Последней каплей был легкий южный акцент, от которого, как ни старалась журналистка, избавиться не сумела. Как ни убеждал ее Илюшин, что именно из-за него она так мила зрителю, Анжела не верила. Настроение стало влиять на работу, и вот уже главный редактор начал подумывать, а не совершить ли ему еще один вояж по стране в поисках талантов. Беркер был своего рода местью Илюшина, за сорванный Анжелой прием по случаю десятого дня рождения их телеканала.

С таким настроением девушка обратилась к писателю с первым вопросом:

— Леонид Иванович, расскажите нам, почему вы решили стать писателем, вам наверное захотелось денег и славы?

Секунду помолчав, Беркер стал громко хохотать, но приступ почти мгновенно сменился озлобленным взглядом, заставившим Анжелу повыше поднять перед собой планшетник, будто он мог ее защитить.

— Девочка, ты знаешь, что тебя зря называют лучшим интервьюером нашей страны? Во времена, когда я начинал заниматься литературой, чтобы заработать или прославиться, надо было идти на завод или в летное училище. А я просто не мог не писать, одно время пытался, но как видишь ничего не вышло.

Журналистка решила быстренько сменить тему, пока неадекватный писатель не кинулся на нее с кулаками.

— А кем бы вы стали, если бы профессии писателя в природе не существовало?

— Это уже лучше, — Беркер позволил себе легкую улыбку, — мне кажется, что повернись история таким образом, меня бы на свете не было. Ведь не мы же в самом деле рождаем литературу, наоборот, она рождает писателей. Вы спросите, а кто родил первого писателя, тогда, когда еще ничего не было написано? Литература это дух. Дух нашей жизни и сознания, дух нашего языка и времени.

— А какая литература родила, вас? Как писателя? Когда вы начали свою карьеру? — Анжела мало что поняла, но, решив не раздражать Леонида Ивановича, зацепилась за единственные понятные слова.

— В двадцать лет я прочел Кафку. Все что смог найти и крепко задумался. Он ведь подошел очень близко к тайне литературы. Кафка писал нечто неподдающееся классификации. Не пьесы, но очень театральные, не романы, но с глубоким смыслом, не комедии, но до абсурда смешные, не зарисовки, но меткие и точные. Я долго размышлял над тем, с чем же я все-таки столкнулся. И однажды понял. Видишь ли, Кафка пытался создать абсолютное произведение. Произведение, описывающее жизнь и вселенную, всю целиком, без остатка. Произведение, которое объясняло бы все. Это как универсальный физический закон, описывающий все процессы, происходящие с материей и временем. Своего рода утопия, но я в нее верю. Кафке не хватило одного шага для того чтобы нащупать верный путь. А я его нащупал. Я прошел тот же путь, что и великий Австриец, и остановился там же где и он, чтобы перевести дыхание. Роман, за который я получил нобелевскую премию, и есть моя остановка, мой «Процесс». Пьесы, которыми так восхищались тупоголовые критики всего мира, я писал только ради денег, чтобы в комфортных условиях творить свой философский камень. И спустя двадцать лет я поднялся на следующую ступень. Но страх остановил меня. Я почувствовал себя Франкенштейном, я открыл ящик Пандоры. Я создал величайшее произведение, я написал заклинание. Это был рассказ. И он исполнял самые сокровенные желания читателя. Магия, божественное чудо, назовите как угодно. Произведение-заклинание это последняя ступень, на следующей меня ждал абсолют, но шагнуть на нее я так и не решился. Я старый человек, многое видел, о многом знаю, многое помню. Я хорошо представляю, что может сделать с миром это знание. Я сжег рассказ и почти год не прикасался к бумаге. Я надеялся, что время лишит меня способности творить. И вот, дрожащий перед неизвестностью, я написал еще один рассказ. Увы, он тоже стал заклинанием. Я сжег и его. После этого я перестал писать, совсем.

Леонид Иванович отпил большой глоток из бокала, перевел дыхание и вопросительно уставился на моргающую ничего непонимающими глазами Анжелу.