Клим выглядел, как настоящий упырь. Бледен, взъерошен, с синими кругами под глазами, с острым беспокойно подергивающимся кадыком под небритым подбородком. Картину дополнял сплошной слой перхоти на плечах пиджака, который сидел на этой костлявой доходяжной фигуре точно на вешалке — если кому-нибудь понадобилось бы проиллюстрировать эту затертую метафору наглядным примером, Клим подошел бы самым наилучшим образом…
Добавить в моё избранное
6 мин, 14 сек 121
Но при всей своей нежизнеспособной внешности узника Освенцима, он работал. Пялился в монитор, сверялся то с одной, то с другой бумажкой из вороха, занимавшего почти всю поверхность стола, через каждые десять минут куда-то звонил, задавал вопросы и выслушивал ответы.
Вася выглядел ничуть не лучше. Точнее, не будь он брюнетом с длинными сальными патлами, его можно было бы спутать с русоволосым Климом. Но различие между ними было еще в одном — вот он-то точно не работал, а уже пять минут стоял за спиной Клима, заглядывая в его монитор, и покашливал будто туберкулезник. Не выдержал, выдал фразочку, чтоб уж наверняка привлечь к себе внимание:
— Ну и видок у тебя!
Клим повернулся… нет, чтобы дать полное представление об изматывающей и невыносимой медлительности этого процесса нужно описать иначе: тяжело вздохнув, он начал медленно поворачиваться к Васе в кресле, отчего оно как-то особо жалостливо заскрипело. И по жестокому изгибу его губ можно было предположить, что ответ будет резок и даже груб.
Но сквозь эти жестокие обветренные губы прорвалась самая безобидная фраза:
— С восьми на работе.
— Стахановец что ли? — Вася откровенно нарывался на грубость, но Клим столь же откровенно показывал, что не желает тратить на него эмоций.
— Нет, карьерист и выпендрежник.
— Ну, респект тебе, ударник каптруда. А мне нынче что-то совсем хреново. Вот прямо здесь и сейчас сдохну!
— Три года здесь работаю, и меня не покидает чувство, что вокруг все давно сдохли.
Их рабочие места были в северо-западном углу Курятника — той части офиса, что именовалась open space, огромной комнате с окнами, постоянно закрытыми плотными жалюзи. Здесь все были друг у друга на виду, и их диалог, разумеется, слышали. Но ни одно из двух десятков изможденных лиц не повернулось в их сторону — видимо, на мониторах показывали что-то охренительно интересное.
V-V Прошел длинным коридором, по стенам которого висели фотографии в рамочках — директор в Рио, директор с губернатором, директор на Мальдивах… Галерея тщеславия, мимо которой проходил каждый сотрудник, по меньшей мере, два раза в день.
Все проходили и мимо прозрачной двери приемной, неприлично огромной и просторной приемной размерами не меньше битком набитого Курятника. Но здесь был только один стол, и сидела за ним секретарша Наташа. Дорогой брючный костюмчик в крупную черно-белую клетку никак не вязался с ее болезненно-худым теловычитанием. Казалось, что Наташа поставила себе целью когда-нибудь заполнить эту шикарную клетчатость. Но все никак не удавалось — с ее-то зарплатой… Клим был с ней подчеркнуто сух.
— Никифорович на месте?
— Он на встрече, будет после двенадцати. Что у тебя к нему?
— Известно что, — Клим поморщился.
— Третий месяц обещает.
— Он всем третий месяц обещает, — вздохнула Наташа, и Клим почти поверил в то, что ей ничего не перепадает помимо официальных секретутских. Бедная голодная девочка, которой еще нужно что-то строить из себя перед клиентами и директорскими партнерами.
— Значит, зайду после двенадцати. И получу то, что заработал.
Наташа выразительно хмыкнула ему в спину. Пусть хмыкает — ей по должности положено.
V-V В северо-западном углу Курятника его встретил Васин шепот.
— Слышал, Саня уходить хочет.
Вася всегда был в настроении пошептаться. Климу иногда хотелось расчленить его и распихать кусочки по офисным тумбочкам и столам, чтобы сделать всем сослуживцам крохотный такой сюрпризик, пять минут радости, когда будут обнаруживать и опознавать Васины высохшие кусочки-шматочки-лохматочки… Но сегодня он воспринимал его болтовню с полным равнодушием. Слова обретают значение и силу только в сильных устах — а в Васиных губках-ниточках целая речь на час будет ничтожна как мышиное пуканье.
— Скатертью дорожка, — буркнул Клим.
— Всё равно больше ноет, чем работает.
— Как и девяносто пять процентов нашего дружного коллектива… — развел руками Вася.
— Он даже не хочет дожидаться, когда ему выплатят задолженность.
— Дурак, — констатировал Клим.
— Тогда точно положит зубы на полку, принципиальный такой.
— А ты?
— А я своё получу. Потому что не только принципиальный, но слава Ваалу, еще и не дурак.
— К Никифоровичу, видно, собрался… Тогда я пойду приготовлю мешок для трупа.
— Иными словами, сами сидим в говне и другим вылезти не позволим?
Вася надулся и вернулся, наконец, на свое рабочее место. Видимо, за сегодня уже успел всем надоесть.
V-V Обе стрелки больших часов на стене Курятника, наконец, утвердились у цифры 12. Клим пальцами раздвинул две пластиковые пластинки на оконных жалюзи, одним глазом посмотрел наружу. Безоблачная ночь, по проспекту непрерывным потоком катят машины, и полная луна висит низко над горизонтом, разрезанная проводами высоковольтной линии.
Вася выглядел ничуть не лучше. Точнее, не будь он брюнетом с длинными сальными патлами, его можно было бы спутать с русоволосым Климом. Но различие между ними было еще в одном — вот он-то точно не работал, а уже пять минут стоял за спиной Клима, заглядывая в его монитор, и покашливал будто туберкулезник. Не выдержал, выдал фразочку, чтоб уж наверняка привлечь к себе внимание:
— Ну и видок у тебя!
Клим повернулся… нет, чтобы дать полное представление об изматывающей и невыносимой медлительности этого процесса нужно описать иначе: тяжело вздохнув, он начал медленно поворачиваться к Васе в кресле, отчего оно как-то особо жалостливо заскрипело. И по жестокому изгибу его губ можно было предположить, что ответ будет резок и даже груб.
Но сквозь эти жестокие обветренные губы прорвалась самая безобидная фраза:
— С восьми на работе.
— Стахановец что ли? — Вася откровенно нарывался на грубость, но Клим столь же откровенно показывал, что не желает тратить на него эмоций.
— Нет, карьерист и выпендрежник.
— Ну, респект тебе, ударник каптруда. А мне нынче что-то совсем хреново. Вот прямо здесь и сейчас сдохну!
— Три года здесь работаю, и меня не покидает чувство, что вокруг все давно сдохли.
Их рабочие места были в северо-западном углу Курятника — той части офиса, что именовалась open space, огромной комнате с окнами, постоянно закрытыми плотными жалюзи. Здесь все были друг у друга на виду, и их диалог, разумеется, слышали. Но ни одно из двух десятков изможденных лиц не повернулось в их сторону — видимо, на мониторах показывали что-то охренительно интересное.
V-V Прошел длинным коридором, по стенам которого висели фотографии в рамочках — директор в Рио, директор с губернатором, директор на Мальдивах… Галерея тщеславия, мимо которой проходил каждый сотрудник, по меньшей мере, два раза в день.
Все проходили и мимо прозрачной двери приемной, неприлично огромной и просторной приемной размерами не меньше битком набитого Курятника. Но здесь был только один стол, и сидела за ним секретарша Наташа. Дорогой брючный костюмчик в крупную черно-белую клетку никак не вязался с ее болезненно-худым теловычитанием. Казалось, что Наташа поставила себе целью когда-нибудь заполнить эту шикарную клетчатость. Но все никак не удавалось — с ее-то зарплатой… Клим был с ней подчеркнуто сух.
— Никифорович на месте?
— Он на встрече, будет после двенадцати. Что у тебя к нему?
— Известно что, — Клим поморщился.
— Третий месяц обещает.
— Он всем третий месяц обещает, — вздохнула Наташа, и Клим почти поверил в то, что ей ничего не перепадает помимо официальных секретутских. Бедная голодная девочка, которой еще нужно что-то строить из себя перед клиентами и директорскими партнерами.
— Значит, зайду после двенадцати. И получу то, что заработал.
Наташа выразительно хмыкнула ему в спину. Пусть хмыкает — ей по должности положено.
V-V В северо-западном углу Курятника его встретил Васин шепот.
— Слышал, Саня уходить хочет.
Вася всегда был в настроении пошептаться. Климу иногда хотелось расчленить его и распихать кусочки по офисным тумбочкам и столам, чтобы сделать всем сослуживцам крохотный такой сюрпризик, пять минут радости, когда будут обнаруживать и опознавать Васины высохшие кусочки-шматочки-лохматочки… Но сегодня он воспринимал его болтовню с полным равнодушием. Слова обретают значение и силу только в сильных устах — а в Васиных губках-ниточках целая речь на час будет ничтожна как мышиное пуканье.
— Скатертью дорожка, — буркнул Клим.
— Всё равно больше ноет, чем работает.
— Как и девяносто пять процентов нашего дружного коллектива… — развел руками Вася.
— Он даже не хочет дожидаться, когда ему выплатят задолженность.
— Дурак, — констатировал Клим.
— Тогда точно положит зубы на полку, принципиальный такой.
— А ты?
— А я своё получу. Потому что не только принципиальный, но слава Ваалу, еще и не дурак.
— К Никифоровичу, видно, собрался… Тогда я пойду приготовлю мешок для трупа.
— Иными словами, сами сидим в говне и другим вылезти не позволим?
Вася надулся и вернулся, наконец, на свое рабочее место. Видимо, за сегодня уже успел всем надоесть.
V-V Обе стрелки больших часов на стене Курятника, наконец, утвердились у цифры 12. Клим пальцами раздвинул две пластиковые пластинки на оконных жалюзи, одним глазом посмотрел наружу. Безоблачная ночь, по проспекту непрерывным потоком катят машины, и полная луна висит низко над горизонтом, разрезанная проводами высоковольтной линии.
Страница 1 из 2
