Клим выглядел, как настоящий упырь. Бледен, взъерошен, с синими кругами под глазами, с острым беспокойно подергивающимся кадыком под небритым подбородком. Картину дополнял сплошной слой перхоти на плечах пиджака, который сидел на этой костлявой доходяжной фигуре точно на вешалке — если кому-нибудь понадобилось бы проиллюстрировать эту затертую метафору наглядным примером, Клим подошел бы самым наилучшим образом…
Добавить в моё избранное
6 мин, 14 сек 122
Значит, всё получится.
Снова мимо двадцати директорских фотографий, в стеклянную дверь. Снова вялая словесная дуэль с Наточкой на грани враждебности — и вот он открывает директорскую дверь, входит в директорский кабинет и видит директорскую упитанную, розовую, светящуюся жизненными соками физиономию. Уже совсем не уверен в своей правоте, в том, что у этого живчика удастся получить хоть что-то помимо нравоучительных бесед и обещаний головокружительных перспектив.
— Станислав Никифорович, — подчеркнуто внятно выговорил Клим.
— Нам надо поговорить.
— Ну, входи, — флегматично ответил директор, опуская дисплей ноутбука.
— Поговорим.
В огромном директорском кресле восседала огромная директорская туша. Сто тридцать — эту цифру знает самый последний курьер в компании. Сто тридцать килограммов — инерционная масса и земной вес директорской туши. Это больше, чем два любых произвольно выбранных его сотрудника. Он выглядит как ходячее благополучие, как самая высокодоходная и надежная инвестиция.
Для посетителя полагается стул, сиротливо стоящий перед широким директорским столом из махагона. Клим сел. До рукопожатий со своими сотрудниками директор не снисходит.
— Клим, не будем полоскать друг другу мозги, — добродушно изрекает он.
— Я готов рассчитаться с тобой.
Клим дернулся на стуле. Теперь он в полном смятении не знал, что ему говорить. Сотня аргументов, заготовленных на случай отговорок и обещаний, возможно, даже угроз и намеков, не понадобились.
— Так, сейчас посмотрим, сколько тебе причитается.
Клим отрешенно наблюдал за этим спектаклем. Оба отлично знали, на сколько он наработал, но директор неспешно достал из папочки несколько страниц, сшитых степплером. Извлек из внутреннего кармана пиджака дорого выглядящую ручку и отметил на первой странице несколько строк.
— Вот за что я ценю тебя, Клим, так это за то, что ты работаешь за пятерых. А те вот кровопивцы, — Никифорович мотнул головой в сторону двери, — могут только клянчить прибавки, писать докладные друг на друга и предлагать свои тощие и давно уже не девственные задницы в качестве сакральной жертвы монстру-директору.
Клим промолчал. Конечно, он был целиком и полностью согласен, но поддакивать не собирался. Жополизание не входило в его должностные обязанности.
— Всё это не доставляет мне удовольствия, — продолжал директор с интонациями злодея из комиксов, который оправдывается перед супергероем прежде чем скормить его пираньям-мутантам.
— Но только так, Клим, только так я могу сохранить нашу компанию. Жестко и даже жестоко, выжимая все до последнего из вас и из себя тоже… Поднялся из кресла — сто тридцать килограммов — очень легко, потому что не было среди этих килограммов ни одного лишнего, все сплошь упругие мышцы, тугая и здоровая плоть и кровь. Пружинящей спортивной походкой направился к массивному сейфу, ухмыльнулся напоказ, показывая, что от Клима ему нечего скрывать, но все же когда набирал код, словно бы невзначай загородил дверцу широкой спиной. Вернулся на директорское место со шкатулкой черного лака, держа ее особо бережно, будто в внутри содержалось нечто чрезвычайно хрупкое.
Открыл крышку. В красном бархате покоился позолоченный прибор диковинной формы, напоминавший клапанами, трубочками, изгибами и зеркальными поверхностями миниатюрный саксофон и одновременно, из-за стеклянной шкалы и крохотных реостатов, на радио позапрошлого века.
Повесил на кресло пиджак, сел, откинулся на спинку, артистичным движением иллюзиониста закатал правый рукав белоснежной рубашки. Взял левой рукой прибор, отрегулировал реостаты в одной ему понятной последовательности и ввел стальное жало, появившееся из малозаметной трубочки, в локтевой сгиб.
— Ну иди сюда! — подманил Клима кивком головы.
— Не мне ж вставать… Клим обошел стол, встал на колени перед директорским креслом. Чтобы золоченый носик прибора оказался у его рта, пришлось наклоняться, выворачивать шею, словно он хотел пососать полное молоком вымя. Слишком хорошо знакомая, слишком привычная поза… И когда первые пять капель терпкой директорской крови упали на язык, Клим почувствовал, что плачет.
Снова мимо двадцати директорских фотографий, в стеклянную дверь. Снова вялая словесная дуэль с Наточкой на грани враждебности — и вот он открывает директорскую дверь, входит в директорский кабинет и видит директорскую упитанную, розовую, светящуюся жизненными соками физиономию. Уже совсем не уверен в своей правоте, в том, что у этого живчика удастся получить хоть что-то помимо нравоучительных бесед и обещаний головокружительных перспектив.
— Станислав Никифорович, — подчеркнуто внятно выговорил Клим.
— Нам надо поговорить.
— Ну, входи, — флегматично ответил директор, опуская дисплей ноутбука.
— Поговорим.
В огромном директорском кресле восседала огромная директорская туша. Сто тридцать — эту цифру знает самый последний курьер в компании. Сто тридцать килограммов — инерционная масса и земной вес директорской туши. Это больше, чем два любых произвольно выбранных его сотрудника. Он выглядит как ходячее благополучие, как самая высокодоходная и надежная инвестиция.
Для посетителя полагается стул, сиротливо стоящий перед широким директорским столом из махагона. Клим сел. До рукопожатий со своими сотрудниками директор не снисходит.
— Клим, не будем полоскать друг другу мозги, — добродушно изрекает он.
— Я готов рассчитаться с тобой.
Клим дернулся на стуле. Теперь он в полном смятении не знал, что ему говорить. Сотня аргументов, заготовленных на случай отговорок и обещаний, возможно, даже угроз и намеков, не понадобились.
— Так, сейчас посмотрим, сколько тебе причитается.
Клим отрешенно наблюдал за этим спектаклем. Оба отлично знали, на сколько он наработал, но директор неспешно достал из папочки несколько страниц, сшитых степплером. Извлек из внутреннего кармана пиджака дорого выглядящую ручку и отметил на первой странице несколько строк.
— Вот за что я ценю тебя, Клим, так это за то, что ты работаешь за пятерых. А те вот кровопивцы, — Никифорович мотнул головой в сторону двери, — могут только клянчить прибавки, писать докладные друг на друга и предлагать свои тощие и давно уже не девственные задницы в качестве сакральной жертвы монстру-директору.
Клим промолчал. Конечно, он был целиком и полностью согласен, но поддакивать не собирался. Жополизание не входило в его должностные обязанности.
— Всё это не доставляет мне удовольствия, — продолжал директор с интонациями злодея из комиксов, который оправдывается перед супергероем прежде чем скормить его пираньям-мутантам.
— Но только так, Клим, только так я могу сохранить нашу компанию. Жестко и даже жестоко, выжимая все до последнего из вас и из себя тоже… Поднялся из кресла — сто тридцать килограммов — очень легко, потому что не было среди этих килограммов ни одного лишнего, все сплошь упругие мышцы, тугая и здоровая плоть и кровь. Пружинящей спортивной походкой направился к массивному сейфу, ухмыльнулся напоказ, показывая, что от Клима ему нечего скрывать, но все же когда набирал код, словно бы невзначай загородил дверцу широкой спиной. Вернулся на директорское место со шкатулкой черного лака, держа ее особо бережно, будто в внутри содержалось нечто чрезвычайно хрупкое.
Открыл крышку. В красном бархате покоился позолоченный прибор диковинной формы, напоминавший клапанами, трубочками, изгибами и зеркальными поверхностями миниатюрный саксофон и одновременно, из-за стеклянной шкалы и крохотных реостатов, на радио позапрошлого века.
Повесил на кресло пиджак, сел, откинулся на спинку, артистичным движением иллюзиониста закатал правый рукав белоснежной рубашки. Взял левой рукой прибор, отрегулировал реостаты в одной ему понятной последовательности и ввел стальное жало, появившееся из малозаметной трубочки, в локтевой сгиб.
— Ну иди сюда! — подманил Клима кивком головы.
— Не мне ж вставать… Клим обошел стол, встал на колени перед директорским креслом. Чтобы золоченый носик прибора оказался у его рта, пришлось наклоняться, выворачивать шею, словно он хотел пососать полное молоком вымя. Слишком хорошо знакомая, слишком привычная поза… И когда первые пять капель терпкой директорской крови упали на язык, Клим почувствовал, что плачет.
Страница 2 из 2
