… да вас тут не счесть! Голос: — Один лишь кривой, совершенно один Кривой изувечен, кривой невредим, Кривой умерщвлён, кривой жив доселе. Генрик Ибсен.
Добавить в моё избранное
5 мин, 30 сек 1671
… шаги попадали в такт. Дыхание. Он старался, почти неосознанно, чтобы вдохи и выдохи, царапающие горячее сухое горло, тоже были в ритме Грига, тихонько звучавшего в голове, прорывавшегося из далёкой, словно бы украденной памяти, и, незаметно, исподволь, заполнявшего собой сознание, вымывая боль, замещая её собой.
Он остановился на площадке третьего или четвёртого этажа, и, держась одной рукой за остатки железных перил, заглянул вниз. Кажется, никого. Приходилось часто оглядываться, — слуху он перестал доверять с той минуты, когда увидел неподвижное тело Маргаритки, свернувшейся калачиком на старом продавленном диване. Тогда, с резким звуком, словно лопнула электролампочка, мир вспыхнул, и стал глохнуть, будто заложенный ватой. Остался только нарастающий звон в ушах, и… пещера горного короля. В ритме шагов. В такт дыхания. И — запах. Плохой запах. Сладковатый запах вкрадчивой смерти… … нет, забыть. Будь он проклят! Я не хочу тебя помнить! Отвяжись, сука…ему показалось, что свёрток, который он бережно прижимал к себе левой рукой, шевельнулся. Откинув уголок одеяльца, человек сощурился, в наступивших сумерках пытаясь разглядеть личико младенца. Спит.
— спи, Антошка. Всё будет хорошо… мы выберемся. Мы уйдём от них. Разыщем маму… человек вдруг вспомнил безвольно обвисшее тело Маргаритки, такое до безумия любимое, но ставшее вдруг чужим, отстранённым, равнодушным к теплу его груди, к силе его рук.. Её голова неестественно откинулась, когда он поднял её на руки… … — нет! Забыть этот запах, не сметь вспоминать!
Он крепче прижал к себе сына, сдавленно прошептал:
— не бойся, Антошка. Я ни за что тебя им не отдам… — и выглянул наружу, сквозь мутное, затянутое пыльной паутиной стекло фрамуги.
Свет фар. Остановилась у входа. Шум подъехавшей машины за звоном в ушах почти неразличим. Зато мигалку видно отлично.
… та-та-та-та-та-та-та… — в ритме шагов, в такт дыхания. Нужно найти укрытие, забиться в нору. Здание будут обыскивать. Они не успокоятся, не отстанут так просто.
Ускорил шаги, и ритм горного короля тоже стал быстрее, звук — громче, заглушая звон, вступили какие-то новые инструменты, и, кажется, голоса троллей. Доврский Дед чего-то требовал, размахивая, словно капельмейстер, корявым скипетром… … ему успешно удавалось избегать встреч. Преследователей было не так уж много, и в наступившей темноте он, увидев луч фонаря, обшаривающий лабиринты заброшенных коридоров и комнат, успевал незаметно сменить укрытие. Оставалось лишь молиться богу, в которого он не верил, чтобы ребёнок не заплакал, — тогда по звуку его моментально бы обнаружили. Но молодчина Антошка, словно понимая своим трёхмесячным умишком тяжесть ситуации, помалкивал.
Утром, загнанный преследователями на девятый этаж, он осторожно выглянул в разбитое окно и увидел отъезжающий милицейский «УАЗик». Отступились.
Достав из кармана мятую пачку печенья, разжевал крошащиеся плитки в мягкую кашицу и, как мог, покормил сына. От них обоих воняло. Надо поменять пелёнки и помыться. Но менять не на что. Развернул одеяльце, распеленал, обтёр Антошку и завернул в свою рубашку, потом в одеяло, пристроил в ворохе пожелтевших бумаг, согнанных в кучу сквозняками.
— Ты побудь тут пока, Антошка, потерпи — я скоро… — собрал тряпки и пошёл прочь.
… воду нашёл на крыше, в заржавевшем, с остатками цементного раствора на стенках, корыте. Напился, набрал в бутылку, напился ещё раз, потом разделся догола, вымылся, выстирал одежду и пелёнки.
Солнце поднималось к зениту, в голове тяжёлой каменной поступью сотен троллей грохотал горный король.
Натянув на себя сырые вещи, он развесил пелёнки на вентиляционных трубах и спустился вниз. Антошка спал. Беглец подгрёб побольше бумаги в центр, лёг рядом с сыном и отключился.
… проснулся от холода. За стеной шёл дождь, и шум его просачивался в сознание сквозь звон в ушах. Тролли утихомирились.
— Черт! Пелёнки! — он бросился на крышу. Пелёнки промокли насквозь. Собрал их, выжал, спустился вниз и прошёл по комнатам, собирая всё, что могло гореть.
Костерок занимался плохо, дымил, но всё-таки разгорелся. Повеяло живым теплом, Антошка на коленях, похоже, довольно заворочался, и пелёнки, разложенные вокруг, стали подсыхать. Человек осторожно достал сигарету из кармана рубашки, прикурил от костерка. За окном темнело, звон в ушах стихал, и он бездумно сидел у огня, глядя на корчащиеся в пламени листки… Скрип тормозов снизу. Он бросился к окну. Вернулись! Почему? Костёр! вечером его видно… отсветы на стенах, на стёклах… Он быстро собрал вещи, подхватил Антошку и заторопился вниз, подальше от этого места. Звон в ушах чуть не разрывал барабанные перепонки. И воинство троллей вернулось, маршируя в его голове в ритме его торопливых шагов. В такт его учащённому дыханию. Всё громче. Всё быстрее. Звуки мира утонули в мерной каменной поступи… Свет неожиданно ударил в глаза, скрываться было поздно.
Он остановился на площадке третьего или четвёртого этажа, и, держась одной рукой за остатки железных перил, заглянул вниз. Кажется, никого. Приходилось часто оглядываться, — слуху он перестал доверять с той минуты, когда увидел неподвижное тело Маргаритки, свернувшейся калачиком на старом продавленном диване. Тогда, с резким звуком, словно лопнула электролампочка, мир вспыхнул, и стал глохнуть, будто заложенный ватой. Остался только нарастающий звон в ушах, и… пещера горного короля. В ритме шагов. В такт дыхания. И — запах. Плохой запах. Сладковатый запах вкрадчивой смерти… … нет, забыть. Будь он проклят! Я не хочу тебя помнить! Отвяжись, сука…ему показалось, что свёрток, который он бережно прижимал к себе левой рукой, шевельнулся. Откинув уголок одеяльца, человек сощурился, в наступивших сумерках пытаясь разглядеть личико младенца. Спит.
— спи, Антошка. Всё будет хорошо… мы выберемся. Мы уйдём от них. Разыщем маму… человек вдруг вспомнил безвольно обвисшее тело Маргаритки, такое до безумия любимое, но ставшее вдруг чужим, отстранённым, равнодушным к теплу его груди, к силе его рук.. Её голова неестественно откинулась, когда он поднял её на руки… … — нет! Забыть этот запах, не сметь вспоминать!
Он крепче прижал к себе сына, сдавленно прошептал:
— не бойся, Антошка. Я ни за что тебя им не отдам… — и выглянул наружу, сквозь мутное, затянутое пыльной паутиной стекло фрамуги.
Свет фар. Остановилась у входа. Шум подъехавшей машины за звоном в ушах почти неразличим. Зато мигалку видно отлично.
… та-та-та-та-та-та-та… — в ритме шагов, в такт дыхания. Нужно найти укрытие, забиться в нору. Здание будут обыскивать. Они не успокоятся, не отстанут так просто.
Ускорил шаги, и ритм горного короля тоже стал быстрее, звук — громче, заглушая звон, вступили какие-то новые инструменты, и, кажется, голоса троллей. Доврский Дед чего-то требовал, размахивая, словно капельмейстер, корявым скипетром… … ему успешно удавалось избегать встреч. Преследователей было не так уж много, и в наступившей темноте он, увидев луч фонаря, обшаривающий лабиринты заброшенных коридоров и комнат, успевал незаметно сменить укрытие. Оставалось лишь молиться богу, в которого он не верил, чтобы ребёнок не заплакал, — тогда по звуку его моментально бы обнаружили. Но молодчина Антошка, словно понимая своим трёхмесячным умишком тяжесть ситуации, помалкивал.
Утром, загнанный преследователями на девятый этаж, он осторожно выглянул в разбитое окно и увидел отъезжающий милицейский «УАЗик». Отступились.
Достав из кармана мятую пачку печенья, разжевал крошащиеся плитки в мягкую кашицу и, как мог, покормил сына. От них обоих воняло. Надо поменять пелёнки и помыться. Но менять не на что. Развернул одеяльце, распеленал, обтёр Антошку и завернул в свою рубашку, потом в одеяло, пристроил в ворохе пожелтевших бумаг, согнанных в кучу сквозняками.
— Ты побудь тут пока, Антошка, потерпи — я скоро… — собрал тряпки и пошёл прочь.
… воду нашёл на крыше, в заржавевшем, с остатками цементного раствора на стенках, корыте. Напился, набрал в бутылку, напился ещё раз, потом разделся догола, вымылся, выстирал одежду и пелёнки.
Солнце поднималось к зениту, в голове тяжёлой каменной поступью сотен троллей грохотал горный король.
Натянув на себя сырые вещи, он развесил пелёнки на вентиляционных трубах и спустился вниз. Антошка спал. Беглец подгрёб побольше бумаги в центр, лёг рядом с сыном и отключился.
… проснулся от холода. За стеной шёл дождь, и шум его просачивался в сознание сквозь звон в ушах. Тролли утихомирились.
— Черт! Пелёнки! — он бросился на крышу. Пелёнки промокли насквозь. Собрал их, выжал, спустился вниз и прошёл по комнатам, собирая всё, что могло гореть.
Костерок занимался плохо, дымил, но всё-таки разгорелся. Повеяло живым теплом, Антошка на коленях, похоже, довольно заворочался, и пелёнки, разложенные вокруг, стали подсыхать. Человек осторожно достал сигарету из кармана рубашки, прикурил от костерка. За окном темнело, звон в ушах стихал, и он бездумно сидел у огня, глядя на корчащиеся в пламени листки… Скрип тормозов снизу. Он бросился к окну. Вернулись! Почему? Костёр! вечером его видно… отсветы на стенах, на стёклах… Он быстро собрал вещи, подхватил Антошку и заторопился вниз, подальше от этого места. Звон в ушах чуть не разрывал барабанные перепонки. И воинство троллей вернулось, маршируя в его голове в ритме его торопливых шагов. В такт его учащённому дыханию. Всё громче. Всё быстрее. Звуки мира утонули в мерной каменной поступи… Свет неожиданно ударил в глаза, скрываться было поздно.
Страница 1 из 2
