… странность подспудная, скрытая, невыразимая словами, она — самое ценное, что может быть для меня в любой истории.
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 2842
Она — намек на что-то большее, она и только она придает рассказу значение и сакральный смысл, она как основание айсберга, где внешняя, явная канва — лишь незначительная его часть, вершиной вздымающаяся над поверхностью, под которой тянется незаметный глазу, тайный и неименуемый, но смутно подразумевающийся всем ходом повествования огромный массив льда, скрытого в толще черных вод.
Энрике Кустуриц «Культурные трагедии» Начать с того, что уже стемнело, дон Дюгон устал и продрог, а до дома, стоящего по другую сторону обширного поля, оставалось изрядно — лига, не меньше.
К тому же его напугал мальчишка. Но сначала из растущих по обочине кустов вылез дряхлый кот. Явно от кого-то убегая, он остановился возле ног Дюгона, разинул пасть, будто собирался сказать нечто важное, и тут на дороге появился преследователь. Необычный, можно даже сказать — необыкновенный.
Юный Кернуннос — а у Дюгона тотчас же сложилось совершенно определенное впечатление, что мальчишка именно охотится за котом — щеголял в штанах мехом наружу и распахнутой жилетке, под которой виднелось впалая грудь. Левый глаз его скрывала узкая черная повязка, волосы грязными прядями свисали до плеч.
Дон Дюгон не успел опомниться, как юнец схватил с земли камень и с такой силой запустил им в старого кота, что размозжил бедняге голову. Дюгон, с младых ногтей любивший кошек, мало что не подскочил, когда мертвое тело упало у его ног.
— Ты что творишь?! — возопил он, потрясая кулаками с намерением хорошенько поколотить малолетнего негодяя. Мальчишка развел в стороны руки, присел на широко расставленных ногах, подавшись все телом вперед и ощерившись, исступленно выдохнул:
— Шааааа!
Это было неожиданно и дико, Дюгон даже задохнулся от негодования — а мальчишка отпрыгнул в кусты и пропал, как небывало.
Опечаленный и раздосадованный, уставший и голодный, дон двинулся к дому не привычной дорогой, то есть узкой тропинкой, что петляла вдоль лесной опушки, но напрямик, через поле, и путь этот вывел Дюгона к амбару, строению громоздкому, обветшалому, мрачному, которое в других обстоятельствах он всегда обходил стороной.
И надо же было такому случиться, чтобы как раз когда Дюгон приблизился к стене, облепленной, словно лишаем, диким мхом, небо в натужном спазме извергло на землю свое содержимое. Разверзлись хляби — и дождь вкупе со снегом почти сокрыли амбар, чьи очертания выступили из тьмы перед Дюгоном. К слову сказать, тьма водворилась кромешная, будто небо с землей затянули полотнища черного бархата, так что лишь быстрые вспышки молний тончайшими ветвистыми расколами прочерчивали ее — а иных источников освещения более не осталось.
В этих стремительно возникающих и тут же гаснущих адовых всполохах дон Дюгон узрел перед собой двери амбара. Холодный мокрый снег падал на лицо, шелестел в ветвях кустов. С трудом открыв перекошенную дверь, мотая лысой головой и бранясь, Дюгон втиснулся внутрь.
Здесь было тихо. Впереди виднелась приставленная к сеновалу хилая лесенка. Дрожа от холода, Дюгон взобрался по ней, и влажный, липкий воздух окутал лицо, будто вымоченный в застоявшейся воде платок. Поразмыслив, дон решил переждать бурю и зарылся в сено под стеной. Он замер в роскошном, прелом тепле, лежа на спине, так, что лишь лицо его не было скрыто. Темное пространство под наклонной крышей заполоняли глубокие тени, расчерченные узором черных стропил, коих там было великое множество. Дождь — снаружи, а внутри — уютно, покойно. Дюгон прикрыл глаза, вспомнил о супруге своей, достойной Мари-Анне, без сомнения, не ложившейся спать в ожидании мужа, подумал о том, что она, верно, изрядно в эту минуту тревожится — и заснул.
А вернее будет сказать, не заснул, но впал в полудрему, от которой пробудился вскоре. Пробуждение не сопровождалось никаким случайным жестом, глубоким вздохом или поворотом головы, тело Дюгона пребывало в неподвижности, лишь глаза его раскрылись.
Причиной же того, что они раскрылись, стал блеклый свет, проникший под дюгоновы веки, принудивший их вначале затрепетать, а после приподняться. Свет, природа коего так и осталась для дона неопределимой, растворил тени, наполнявшие ранее неясную область над стропилами — темно-золотистый, почти янтарный, он был подобен свежему меду, растворенному в толике теплого молока. Озаренные им, по стропилам шли кошки.
Они двигались грациозно, мягко переступали лапками. Здесь были все масти, от серо-белых до палевых. Завидев их, в первое мгновение дон чуть было не вскочил, но что-то удержало его. В движение зверьков, мерном и хаотическом, присутствовало нечто завораживающее, чудное, будто сказочное.
Лишь лоб да глаза Дюгона были видны сейчас, все остальное скрывало сено. Он лежал, казалось бы — совсем близко, но все же — в безопасности, и не знал, плакать или смеяться ему. Дон наблюдал за тем, как кошки идут по стропилам, а густой медовый свет волнами покачивается под крышей.
Энрике Кустуриц «Культурные трагедии» Начать с того, что уже стемнело, дон Дюгон устал и продрог, а до дома, стоящего по другую сторону обширного поля, оставалось изрядно — лига, не меньше.
К тому же его напугал мальчишка. Но сначала из растущих по обочине кустов вылез дряхлый кот. Явно от кого-то убегая, он остановился возле ног Дюгона, разинул пасть, будто собирался сказать нечто важное, и тут на дороге появился преследователь. Необычный, можно даже сказать — необыкновенный.
Юный Кернуннос — а у Дюгона тотчас же сложилось совершенно определенное впечатление, что мальчишка именно охотится за котом — щеголял в штанах мехом наружу и распахнутой жилетке, под которой виднелось впалая грудь. Левый глаз его скрывала узкая черная повязка, волосы грязными прядями свисали до плеч.
Дон Дюгон не успел опомниться, как юнец схватил с земли камень и с такой силой запустил им в старого кота, что размозжил бедняге голову. Дюгон, с младых ногтей любивший кошек, мало что не подскочил, когда мертвое тело упало у его ног.
— Ты что творишь?! — возопил он, потрясая кулаками с намерением хорошенько поколотить малолетнего негодяя. Мальчишка развел в стороны руки, присел на широко расставленных ногах, подавшись все телом вперед и ощерившись, исступленно выдохнул:
— Шааааа!
Это было неожиданно и дико, Дюгон даже задохнулся от негодования — а мальчишка отпрыгнул в кусты и пропал, как небывало.
Опечаленный и раздосадованный, уставший и голодный, дон двинулся к дому не привычной дорогой, то есть узкой тропинкой, что петляла вдоль лесной опушки, но напрямик, через поле, и путь этот вывел Дюгона к амбару, строению громоздкому, обветшалому, мрачному, которое в других обстоятельствах он всегда обходил стороной.
И надо же было такому случиться, чтобы как раз когда Дюгон приблизился к стене, облепленной, словно лишаем, диким мхом, небо в натужном спазме извергло на землю свое содержимое. Разверзлись хляби — и дождь вкупе со снегом почти сокрыли амбар, чьи очертания выступили из тьмы перед Дюгоном. К слову сказать, тьма водворилась кромешная, будто небо с землей затянули полотнища черного бархата, так что лишь быстрые вспышки молний тончайшими ветвистыми расколами прочерчивали ее — а иных источников освещения более не осталось.
В этих стремительно возникающих и тут же гаснущих адовых всполохах дон Дюгон узрел перед собой двери амбара. Холодный мокрый снег падал на лицо, шелестел в ветвях кустов. С трудом открыв перекошенную дверь, мотая лысой головой и бранясь, Дюгон втиснулся внутрь.
Здесь было тихо. Впереди виднелась приставленная к сеновалу хилая лесенка. Дрожа от холода, Дюгон взобрался по ней, и влажный, липкий воздух окутал лицо, будто вымоченный в застоявшейся воде платок. Поразмыслив, дон решил переждать бурю и зарылся в сено под стеной. Он замер в роскошном, прелом тепле, лежа на спине, так, что лишь лицо его не было скрыто. Темное пространство под наклонной крышей заполоняли глубокие тени, расчерченные узором черных стропил, коих там было великое множество. Дождь — снаружи, а внутри — уютно, покойно. Дюгон прикрыл глаза, вспомнил о супруге своей, достойной Мари-Анне, без сомнения, не ложившейся спать в ожидании мужа, подумал о том, что она, верно, изрядно в эту минуту тревожится — и заснул.
А вернее будет сказать, не заснул, но впал в полудрему, от которой пробудился вскоре. Пробуждение не сопровождалось никаким случайным жестом, глубоким вздохом или поворотом головы, тело Дюгона пребывало в неподвижности, лишь глаза его раскрылись.
Причиной же того, что они раскрылись, стал блеклый свет, проникший под дюгоновы веки, принудивший их вначале затрепетать, а после приподняться. Свет, природа коего так и осталась для дона неопределимой, растворил тени, наполнявшие ранее неясную область над стропилами — темно-золотистый, почти янтарный, он был подобен свежему меду, растворенному в толике теплого молока. Озаренные им, по стропилам шли кошки.
Они двигались грациозно, мягко переступали лапками. Здесь были все масти, от серо-белых до палевых. Завидев их, в первое мгновение дон чуть было не вскочил, но что-то удержало его. В движение зверьков, мерном и хаотическом, присутствовало нечто завораживающее, чудное, будто сказочное.
Лишь лоб да глаза Дюгона были видны сейчас, все остальное скрывало сено. Он лежал, казалось бы — совсем близко, но все же — в безопасности, и не знал, плакать или смеяться ему. Дон наблюдал за тем, как кошки идут по стропилам, а густой медовый свет волнами покачивается под крышей.
Страница 1 из 3
