… странность подспудная, скрытая, невыразимая словами, она — самое ценное, что может быть для меня в любой истории.
Добавить в моё избранное
7 мин, 35 сек 2843
Ощущение сладкой жути наполнило Дюгона.
Удивительное дело — кошки ходили, вроде бы, беспорядочно, но в тоже время их движение подчинялось скрытому ритму. Никакого смысла в кошках, марширующих по стропилам старого амбара, дон Дюгон, хоть убей, не наблюдал… и все же некая эманация, осмысленная волна исходила от одной точки среди них. Именно это незримое средоточие смысла, медленно смещаясь от дальней стены амбара к той, у которой возлежал дон, и придавало подобие смутной упорядоченности, создавала таинственную ритмичность в движении кошек. Дюгон вглядывался — ему казалось, что если он сумеет хорошенько рассмотреть, вычленить эту точку, то поймет, в чем тут суть. Источник, от коего пульсациями расходился ритм, подобно деревянной пробке на волнах, то погружался, исчезая в неупорядоченном движении зверьков, то выныривал на поверхность, более явно обозначая свое присутствие среди хаоса. Глаза Дюгона заслезились от напряжения. И наконец — он понял, в чем дело.
Странным образом, кошки не встречались на пересекающихся стропилах, каждый раз ухитряясь проскользнуть мимо друг друга — но вот, на одном из дальних стропил, пара кошек сошлась. Зверьки приостановились, один на мгновение ткнулся мордочкой в ухо другого, словно нашептывая что-то, после чего они разошлись. Та кошка, что будто бы получила некое послание, была черной. Дюгон вперил в нее взгляд, пытаясь вычленить среди других зверьков омываемый медовыми волнами смутный силуэт. Черная кошка преодолела извилистый путь и ткнулась в ухо еще одной кошке, передавая послание дальше. Затем все повторилось: соприкосновение двух кошек, это фокус тайного ритма, медленно смещалось, приближаясь к Дюгону. Тишайший шелест пушистых лапок, то делавшийся чуть громче, то почти совсем стихавший, призрачной вуалью висел, покачиваясь, над сеновалом. Шелест струился ленивыми волнами, и в такт ему, то угасая, то разгораясь, колебался медовый свет. Дон лежал недвижимо, лишь зрачки исподволь двигались, будто незримой нитью соединенные с источником ритма. Внутренний трепет нарастал, руки дона под сеном начали содрогаться. Колебания света усилились, нежный, янтарный оттенок его потемнел, свет набух подобно грозовой туче, утратив свою медовую консистенцию, сделался темно-коричневым. Вот две кошки на стропилах сошлись ближе, вот — еще ближе, а вот одна из них приблизила мордочку к уху третьей — и, наконец, настал миг, когда ритм достиг Дюгона. Прямо над ним палевая красавица ткнулась в ухо изящной блондинки, и тишайший, нежнейший, принадлежащий словно бесполому ангелу, напрочь лишенный чего-либо человеческого, голос молвил:
— Так передайте Боевульфу, что Беовульф умер.
Тут какое-то умопомрачение снизошло сверху, от стропил, на дюгонов рассудок. Мед обуглился, свет загустел, сделался черен, померк, и, не помня себя от необычайной, изумительной дивности происходящего, Дюгон вскочил, минуя лестницу, свалился на пол, распахнул дверь и вылетел из амбара.
Дождь к тому времени перестал, небо, распахнувшееся вширь и в глубину, зияло над полем прекрасной, крапленой звездами чернотой. Дюгон несся вперед, меся сапогами грязь, бежал, спотыкаясь, чуть не падая, через поле — и остановился лишь когда из тьмы выступили очертания его дома. Тут только к нему вернулась способность мыслить связно. Мыслей, правда, никаких не было — лишь удивление, необъятное, подобное океану, волнами прибоя билось в берега его рассудка.
Сквозь окошко проникал свет. Дюгон встал под дверью, отряхнулся. Несколько раз он, вздрагивая, глядел назад — дону чудилось, что во тьме за ним идут кошки — но нет, вокруг не было никого. В конце концов, более или менее приведя в порядок внешность и мысли, Дюгон открыл дверь и вступил в свой дом.
Родное жилище встретило его покоем и привычным уютом. Супруга дона, достойная Мари-Анна, женщина дородная и несколько задумчивая, чтоб не сказать — бездумная, сидела в большом кресле посреди комнаты с вязаньем. Россыпь углей алела в зеве камина, на столе достывал ужин. Услыхав стук двери, Мари-Анна положила вязанье на укрытые пледом колени и медленно подняла голову.
— Мари! — сказал Дюгон, делая шаг к ней.
— Вы не поверите, что сейчас было. Дождь заставил меня укрыться в амбаре — помните тот старый амбар посреди поля? Я забрался в сено и заснул, а когда пробудился, надо мной были кошки. Они ходили по стропилам, туда-сюда, туда-сюда… — дон запнулся, осознав, что никакими словами он не сможет передать необычайность картины, свои ощущения от сокровенного ритма, что владел движением зверьков.
— И внезапно, Мари, слышите меня? — и внезапно одна из них сказала другой… Я понимаю, как дико звучит это, но вы только подумайте, она сказала: «Передайте Боевульфу, что Беовульф умер».
Дон замолчал, заново изумляясь произошедшему в амбаре. В продолжении его слов супруга медленно, как только она и умела, перебирала пальцами нити вязания на своих коленях, теперь же ее бездумные глаза уставились на Дюгона.
Удивительное дело — кошки ходили, вроде бы, беспорядочно, но в тоже время их движение подчинялось скрытому ритму. Никакого смысла в кошках, марширующих по стропилам старого амбара, дон Дюгон, хоть убей, не наблюдал… и все же некая эманация, осмысленная волна исходила от одной точки среди них. Именно это незримое средоточие смысла, медленно смещаясь от дальней стены амбара к той, у которой возлежал дон, и придавало подобие смутной упорядоченности, создавала таинственную ритмичность в движении кошек. Дюгон вглядывался — ему казалось, что если он сумеет хорошенько рассмотреть, вычленить эту точку, то поймет, в чем тут суть. Источник, от коего пульсациями расходился ритм, подобно деревянной пробке на волнах, то погружался, исчезая в неупорядоченном движении зверьков, то выныривал на поверхность, более явно обозначая свое присутствие среди хаоса. Глаза Дюгона заслезились от напряжения. И наконец — он понял, в чем дело.
Странным образом, кошки не встречались на пересекающихся стропилах, каждый раз ухитряясь проскользнуть мимо друг друга — но вот, на одном из дальних стропил, пара кошек сошлась. Зверьки приостановились, один на мгновение ткнулся мордочкой в ухо другого, словно нашептывая что-то, после чего они разошлись. Та кошка, что будто бы получила некое послание, была черной. Дюгон вперил в нее взгляд, пытаясь вычленить среди других зверьков омываемый медовыми волнами смутный силуэт. Черная кошка преодолела извилистый путь и ткнулась в ухо еще одной кошке, передавая послание дальше. Затем все повторилось: соприкосновение двух кошек, это фокус тайного ритма, медленно смещалось, приближаясь к Дюгону. Тишайший шелест пушистых лапок, то делавшийся чуть громче, то почти совсем стихавший, призрачной вуалью висел, покачиваясь, над сеновалом. Шелест струился ленивыми волнами, и в такт ему, то угасая, то разгораясь, колебался медовый свет. Дон лежал недвижимо, лишь зрачки исподволь двигались, будто незримой нитью соединенные с источником ритма. Внутренний трепет нарастал, руки дона под сеном начали содрогаться. Колебания света усилились, нежный, янтарный оттенок его потемнел, свет набух подобно грозовой туче, утратив свою медовую консистенцию, сделался темно-коричневым. Вот две кошки на стропилах сошлись ближе, вот — еще ближе, а вот одна из них приблизила мордочку к уху третьей — и, наконец, настал миг, когда ритм достиг Дюгона. Прямо над ним палевая красавица ткнулась в ухо изящной блондинки, и тишайший, нежнейший, принадлежащий словно бесполому ангелу, напрочь лишенный чего-либо человеческого, голос молвил:
— Так передайте Боевульфу, что Беовульф умер.
Тут какое-то умопомрачение снизошло сверху, от стропил, на дюгонов рассудок. Мед обуглился, свет загустел, сделался черен, померк, и, не помня себя от необычайной, изумительной дивности происходящего, Дюгон вскочил, минуя лестницу, свалился на пол, распахнул дверь и вылетел из амбара.
Дождь к тому времени перестал, небо, распахнувшееся вширь и в глубину, зияло над полем прекрасной, крапленой звездами чернотой. Дюгон несся вперед, меся сапогами грязь, бежал, спотыкаясь, чуть не падая, через поле — и остановился лишь когда из тьмы выступили очертания его дома. Тут только к нему вернулась способность мыслить связно. Мыслей, правда, никаких не было — лишь удивление, необъятное, подобное океану, волнами прибоя билось в берега его рассудка.
Сквозь окошко проникал свет. Дюгон встал под дверью, отряхнулся. Несколько раз он, вздрагивая, глядел назад — дону чудилось, что во тьме за ним идут кошки — но нет, вокруг не было никого. В конце концов, более или менее приведя в порядок внешность и мысли, Дюгон открыл дверь и вступил в свой дом.
Родное жилище встретило его покоем и привычным уютом. Супруга дона, достойная Мари-Анна, женщина дородная и несколько задумчивая, чтоб не сказать — бездумная, сидела в большом кресле посреди комнаты с вязаньем. Россыпь углей алела в зеве камина, на столе достывал ужин. Услыхав стук двери, Мари-Анна положила вязанье на укрытые пледом колени и медленно подняла голову.
— Мари! — сказал Дюгон, делая шаг к ней.
— Вы не поверите, что сейчас было. Дождь заставил меня укрыться в амбаре — помните тот старый амбар посреди поля? Я забрался в сено и заснул, а когда пробудился, надо мной были кошки. Они ходили по стропилам, туда-сюда, туда-сюда… — дон запнулся, осознав, что никакими словами он не сможет передать необычайность картины, свои ощущения от сокровенного ритма, что владел движением зверьков.
— И внезапно, Мари, слышите меня? — и внезапно одна из них сказала другой… Я понимаю, как дико звучит это, но вы только подумайте, она сказала: «Передайте Боевульфу, что Беовульф умер».
Дон замолчал, заново изумляясь произошедшему в амбаре. В продолжении его слов супруга медленно, как только она и умела, перебирала пальцами нити вязания на своих коленях, теперь же ее бездумные глаза уставились на Дюгона.
Страница 2 из 3
