Карусельные лошадки

— Ну ты, черт, и понаставил хламья. Ногу чуть не сломал, — буркнул гость, заваливаясь на кухню.

От его теплой парки, вязаной шапочки и длинной седой бороды воняло табаком, сыростью и мокрой шерстью. Сам он, худой и сутулый, походил на длинную, нелепую запятую, какая, бывает, получится, если рука соскочит или чернила потекут.

— Да он у меня на этом самом месте лет двадцать, как стоит. Мог бы уже запомнить и не считать углы, — усмехнулся Томас и с тоской подумал: «Сейчас про дерево начнет»… Но Герхард заговорил о другом.

— Ты бы, Том, разобрался. Там собака полпарка обгадила. Убирать кто должен, мы?

— Какая собака?

— Почем я знаю? Мюллеров, наверное, доберман. А может, Вацлавских дворняга. Все дорожки в шариках ее… Грязь, как есть. Ступить некуда. Кто же это, если не собака?

— Что ты плетешь? — возразил Томас.

— Пес Вацлавских сидит на цепи. А у Фредерика Мюллера не доберман, а хаски… Старая и больная, между прочим, видит плохо и дальше чем на пол улицы от дома не уходит. Да и вообще, подмети — и дело с концом. Подумаешь, животное нагадило. Ему положено. Худо, если человек.

Герхард открыл рот и снова закрыл. Ничего не сказал, но лицо его над бородой покраснело.

Томас вздохнул.

— Ладно, поговорю с собачниками. Хоть ума не приложу, о ком ты толкуешь. Вот спина пройдет и поговорю.

— Прихватило? — сочувственно спросил Герхард.

— А то! — подтвердил Томас, как будто даже с гордостью.

— Надуло, видать, поясницу.

Пока старики разговаривали, Хайниц доел суп и облизал ложку. Тарелку он вычистил куском хлеба, крошки и крупинки соли сгреб в ладошку и отправил в рот. Он бы с удовольствием попросил добавки, но постеснялся отрывать дедушку от беседы.

Искоса глянув на Герхарда, мальчик взял со стола дудочку и легонько дунул в нее. Словно сквозняк прошел по кухне. И, хотя ни один из стариков ничего не услышал, гость зябко поежился, а Томас обхватил себя руками за плечи.

— Том, кто это у тебя? — поинтересовался Герхард. Он словно очнулся, разбуженный неслышным звуком, и заметил Хайница.

— Родные приехали погостить?

— Ты о чем?

— Да вот, мальчонка. Не из наших, вроде? Не городской? Внучатый племянник, али кто?

— А, да. Нет, не племянник. Знаешь, чудная вышла история.

И он рассказал, как позавчера ночью обнаружил мальчишку в городском парке, сидящим верхом на карусельной лошадке. Никто он, ни откуда, не говорит, а вернее всего, и не знает. Может, память отшибло, ударил кто по голове или испугал. А может, и по малолетству — забыл и все. У детей мысли короткие и легкие, как солома. Ветер дунул — и нет их. Врет что-то про цыган. И что делать с ним, не известно.

Герхард возмутился.

— Что значит, не известно? А полиция на что? Сейчас же иди в полицию, пускай там и решают, куда его девать. Это их работа, а не наша, они за нее деньги получают. Пусть ищут его родителей. Или в приемную семью определяют. И вообще, что хотят, то пусть с ним и делают. Рехнулся ты, что ли, Том, на старости лет? Как это так — брать в дом чужого ребенка? Непонятно кого? А вдруг он заразный какой-нибудь? Вдруг всех тут перезаражает?

— Да никакой он не заразный, — отмахнулся Томас.

— Поздоровее наших, городских, будет. А в участок я и сам собирался. Хотел сегодня сходить, но, видишь, вступило в поясницу — не могу разогнуться. Вот, отпустит чуток — тогда и пойду. Ведь не горит.

Герхард, однако, не унимался.

— А чего тянуть-то? Ну, давай, я схожу. Пусть будут в курсе, а там и ты оклемаешься понемногу. Тебя как звать-то, малой? — повернулся он к мальчишке.

— Хайниц.

— А фамилия у тебя есть какая-нибудь, Хайниц?

— Лорк.

Герхард крякнул и неодобрительно поскреб затылок.

— Во как. Хайниц Лорк, значит. Так и сообщим. А откуда у тебя, Хайниц Лорк, эта тростниковина? На озере был?

Мальчишка помотал головой.

— Ребята дали.

— Какие еще ребята? Ты бы, Том, хоть смотрел за ним, что ли, раз уж взял к себе. Чтоб не шастал где попало. Как сверзится с обрыва или утонет в болоте — тебе же отвечать.

— С какой стати — мне? — изумился Томас.

— Он мне, вообще, кто? Чужой. И зачем я буду за него отвечать?

— Обрыв — это не страшно, — тихо проговорил Хайниц, стиснув свирельку в кулаке так, что побелели костяшки пальцев.

— Страшно четыре года сидеть взаперти, не видеть ни солнца, ни звезд… Томас остолбенел.

— Что? — он не поверил своим ушам.

— Что ты сказал? Повтори!

— Я, дедушка, говорю, что не был на озере, — громко и четко повторил Хайниц.

— А дудочку мне мальчик вырезал. Большой. Я его у карусельки встретил. Хочешь, сыграю?

— Ну, давай, — проворчал Томас, успокаиваясь.

Послышалось. Слава Богу.