Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10499
Девочка забыла и про мальчишку, и про его свирельку. Она ничего не видела вокруг, потому что вся обратилась в слух.
А когда напелась и наслушалась, вспомнила про незнакомца и смутилась. Оглянулась — мальчик смотрел на нее в упор, тиская в ладонях молчащую дудочку.
— Привет, — сказал Хайниц.
— Давай дружить? Я приглашаю тебя в наш клуб.
Фрау Больц мучительно жалась, переминаясь с ноги на ногу и глядя куда-то поверх тополиных вершин. Бесцветным голосом она уговаривала Анну не бояться.
— Ну же, милая, она тебя не съест. Не дергай так сильно за гриву — лошадке больно.
Девочка кривила рот, готовая зарыдать при первом движении карусели. Если она что-то ненавидела в этом мире — так это вращение, от которого голова шла кругом, и ветер в лицо, и неприятное, сосущее чувство под ложечкой, как будто куда-то летишь или падаешь, и последняя опора уходит у тебя из-под ног.
А фрау, как на грех, приспичило в туалет. Наверное, проще и надежнее всего было взять дочку с собой в кабинку, но испуганная Анна становилась тяжелой, как мешок с песком, и тащить ее через всю площадку матери не хотелось.
Со вздохом она ссадила девочку с карусели и поставила рядом, одну руку дочери положив на деревянный настил.
— Подожди минуточку, хорошо? Будь умницей. Я сейчас вернусь.
Вцепившись свободной ручонкой в карман ее пальто, Анна беззвучно заплакала.
— Ну? Ну, что ты? Ну, давай, пойдем вместе. Только иди сама, ножками. Ты уже большая девочка, и я не могу тебя нести!
Бесполезно. Анна словно вросла в землю и пустила корни. Она плакала все сильнее, глотала слезы, как воду — но не шла.
И тут фрау Больц обратила внимание на мальчишку в красной куртке и розовых ботах — смуглого и верткого, как цыганенок. Он стоял под деревом, поигрывая не то карманным зеркальцем, не то чем-то другим — блестящим и золотистым — и усмехался. Да и как было не смеяться, глядя на причудливо одетую парочку. Не зря мамашу и дочку Больц в городке называли «гостьями из прошлого». Обе ходили в длинных, расклешенных книзу пальто, шляпках с лентами и высоких зашнурованных ботинках. Все добротное и строгое, благородных цветов — от коричневого до светло-бежевого, отчего фрау с девочкой казались сошедшими со старинной литографии. Разумеется, стиль в одежде являлся целиком и полностью выбором матери. Слепая Анна не видела, во что ее наряжают. Она бы с удовольствием пощеголяла в ярком пуховике, и в разноцветных джинсах, и в вязаной шапке или меховых наушниках. Потоптала бы черными найками парковые дорожки… но, увы… увы… увы!
Итак, фрау Больц все сильнее жалась, понимая, что надо что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Похожий на цыганенка мальчик ей не нравился, но выглядел он безобидно. К тому же она встречала его раньше, в этом самом парке. И не одного.
«Эге, да это внук старика Томаса!» — догадалась она. Откуда у старого фонарщика вдруг ни с того, ни с сего появился внук, фрау не задумывалась. Мало ли. Его дочь Мартина гуляла с кем попало.
— Эй, дружочек, — позвала фрау Больц.
— Да, ты. Иди, пожалуйста, сюда.
Мальчишка сунул в карман золотое и блестящее, чем бы оно ни было, и приблизился. Губы трубочкой, капюшон на куртке болтается, наполовину отстегнутый, а в глазах пляшут чертики. Насвистывает, паршивец, веселенькую мелодию.
— Будь так любезен, последи немного за мой дочкой, — сказала фрау, вкладывая пухлую ручонку Анны в грубоватую ладонь мальчика, не очень чистую, с темными прожилками. Брезгливую даму аж передернуло.
— Я отойду буквально на две минуты. Просто побудь с ней, чтобы она не боялась, хорошо?
Паренек важно кивнул.
— Хорошо.
И фрау Больц, не оглядываясь, засеменила по дорожке к туалетному домику.
Хайниц приобнял Анну за плечи и, чувствуя, как она успокаивается, как судорожные всхлипы стихают, уступая место внимательному молчанию, шепнул:
— Тебе все еще снятся цветные сны, правда?
Малышка заулыбалась. Его дыхание щекотало ей шею, и это было странно-приятно: забавно и тепло. Незнакомый мальчик играл с ней. И он знал об Анне все — даже то, о чем и понятия не имела мама. Он знал ее сны.
— Твоя душа не ослепла, а значит, не все потеряно, — шептал Хайниц, склоняясь так низко к ее уху, что его черные волосы перемешались с девочкиными белокурыми кудряшками. Шляпка упала с ее головы и валялась на песке.
— Когда слепая она, то и от зрячих глаз — никакого толку. Они смотрят, но не видят. А ты, маленькая Анна, слушай. Помнишь, когда была совсем крохой и твоя мама болела, а папе не с кем было тебя оставить? Вспомни, как он взял тебя с собой на скотобойню. Твои глаза видели страх и боль, кровь и смерть, и то, как живое превращается в мертвое. В тот день свет покинул их, потому что ты больше никогда и ни за что не хотела видеть ничего подобного. Но слушай, маленькая Анна!
А когда напелась и наслушалась, вспомнила про незнакомца и смутилась. Оглянулась — мальчик смотрел на нее в упор, тиская в ладонях молчащую дудочку.
— Привет, — сказал Хайниц.
— Давай дружить? Я приглашаю тебя в наш клуб.
Фрау Больц мучительно жалась, переминаясь с ноги на ногу и глядя куда-то поверх тополиных вершин. Бесцветным голосом она уговаривала Анну не бояться.
— Ну же, милая, она тебя не съест. Не дергай так сильно за гриву — лошадке больно.
Девочка кривила рот, готовая зарыдать при первом движении карусели. Если она что-то ненавидела в этом мире — так это вращение, от которого голова шла кругом, и ветер в лицо, и неприятное, сосущее чувство под ложечкой, как будто куда-то летишь или падаешь, и последняя опора уходит у тебя из-под ног.
А фрау, как на грех, приспичило в туалет. Наверное, проще и надежнее всего было взять дочку с собой в кабинку, но испуганная Анна становилась тяжелой, как мешок с песком, и тащить ее через всю площадку матери не хотелось.
Со вздохом она ссадила девочку с карусели и поставила рядом, одну руку дочери положив на деревянный настил.
— Подожди минуточку, хорошо? Будь умницей. Я сейчас вернусь.
Вцепившись свободной ручонкой в карман ее пальто, Анна беззвучно заплакала.
— Ну? Ну, что ты? Ну, давай, пойдем вместе. Только иди сама, ножками. Ты уже большая девочка, и я не могу тебя нести!
Бесполезно. Анна словно вросла в землю и пустила корни. Она плакала все сильнее, глотала слезы, как воду — но не шла.
И тут фрау Больц обратила внимание на мальчишку в красной куртке и розовых ботах — смуглого и верткого, как цыганенок. Он стоял под деревом, поигрывая не то карманным зеркальцем, не то чем-то другим — блестящим и золотистым — и усмехался. Да и как было не смеяться, глядя на причудливо одетую парочку. Не зря мамашу и дочку Больц в городке называли «гостьями из прошлого». Обе ходили в длинных, расклешенных книзу пальто, шляпках с лентами и высоких зашнурованных ботинках. Все добротное и строгое, благородных цветов — от коричневого до светло-бежевого, отчего фрау с девочкой казались сошедшими со старинной литографии. Разумеется, стиль в одежде являлся целиком и полностью выбором матери. Слепая Анна не видела, во что ее наряжают. Она бы с удовольствием пощеголяла в ярком пуховике, и в разноцветных джинсах, и в вязаной шапке или меховых наушниках. Потоптала бы черными найками парковые дорожки… но, увы… увы… увы!
Итак, фрау Больц все сильнее жалась, понимая, что надо что-то делать, и чем скорее, тем лучше. Похожий на цыганенка мальчик ей не нравился, но выглядел он безобидно. К тому же она встречала его раньше, в этом самом парке. И не одного.
«Эге, да это внук старика Томаса!» — догадалась она. Откуда у старого фонарщика вдруг ни с того, ни с сего появился внук, фрау не задумывалась. Мало ли. Его дочь Мартина гуляла с кем попало.
— Эй, дружочек, — позвала фрау Больц.
— Да, ты. Иди, пожалуйста, сюда.
Мальчишка сунул в карман золотое и блестящее, чем бы оно ни было, и приблизился. Губы трубочкой, капюшон на куртке болтается, наполовину отстегнутый, а в глазах пляшут чертики. Насвистывает, паршивец, веселенькую мелодию.
— Будь так любезен, последи немного за мой дочкой, — сказала фрау, вкладывая пухлую ручонку Анны в грубоватую ладонь мальчика, не очень чистую, с темными прожилками. Брезгливую даму аж передернуло.
— Я отойду буквально на две минуты. Просто побудь с ней, чтобы она не боялась, хорошо?
Паренек важно кивнул.
— Хорошо.
И фрау Больц, не оглядываясь, засеменила по дорожке к туалетному домику.
Хайниц приобнял Анну за плечи и, чувствуя, как она успокаивается, как судорожные всхлипы стихают, уступая место внимательному молчанию, шепнул:
— Тебе все еще снятся цветные сны, правда?
Малышка заулыбалась. Его дыхание щекотало ей шею, и это было странно-приятно: забавно и тепло. Незнакомый мальчик играл с ней. И он знал об Анне все — даже то, о чем и понятия не имела мама. Он знал ее сны.
— Твоя душа не ослепла, а значит, не все потеряно, — шептал Хайниц, склоняясь так низко к ее уху, что его черные волосы перемешались с девочкиными белокурыми кудряшками. Шляпка упала с ее головы и валялась на песке.
— Когда слепая она, то и от зрячих глаз — никакого толку. Они смотрят, но не видят. А ты, маленькая Анна, слушай. Помнишь, когда была совсем крохой и твоя мама болела, а папе не с кем было тебя оставить? Вспомни, как он взял тебя с собой на скотобойню. Твои глаза видели страх и боль, кровь и смерть, и то, как живое превращается в мертвое. В тот день свет покинул их, потому что ты больше никогда и ни за что не хотела видеть ничего подобного. Но слушай, маленькая Анна!
Страница 14 из 18
