Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10498
Пару раз вляпалась в раскисший газон.
— Лиза, ты промочила ноги, — безнадежно сказала Сара.
— Пойдем домой, а то заболеешь.
Сказала ли? А может, прошептала, а то и просто открыла рот и бесполезно напрягла голосовые связки? Сестренка продолжала скакать, как ни в чем не бывало, делая вид, что ничего не слышала. Должно быть, и правда, не слыхала. А как проверить?
Уши как будто залиты воском и сверху наглухо зашпаклеваны. Мир словно превратился в телевизор с выключенным звуком. Картинки, картинки… бесконечные, текучие, броские и немые, лишенные ритма, музыки и смысла. Попробуй, разбери, что они значат.
Лиза, чумазая и веселая, скользит в резиновых сапожках, как на коньках. Разбегается — и долго едет по воде и палым листьям, и кричит на бегу. Что ей нужно? Хочет ли она пить? Просится в туалет? Желает покататься на карусели? Дразнится? А вдруг она замерзла или, наоборот, вспотела и спрашивает: «Можно, я сниму куртку?» «А можно, я еще погуляю?» «А можно, я покормлю лошадку песком?» «А можно, я постираю в луже платочек?» «А можно я поиграю во-о-он с тем большим мальчиком? Вон с тем, что кидает ножик о ствол?» «Сара, а можно…?» «А можно…?» Сара устала догадываться. Вот, если бы Лизу и всех прочих снабдить субтитрами, как в фильме для глухих. Говорит человек, а внизу, бегущей строкой, появляются сказанные им фразы. Какой легкой и понятной стала бы жизнь!
А мальчик, тем временем, прекратил кидать ножом в дерево, со скучающим видом прошелся туда-сюда по дорожке и плюхнулся на скамейку рядом с Сарой. На девочку он лишь взглянул мельком, и светлая улыбка тронула его губы. Точно бледное ноябрьское солнце вынырнуло на минутку из дымчатой глубины туч.
Смешно жмурясь, он вытянул ноги в розовых девчачьих ботиках и, запустив руку в карман, извлек оттуда нечто продолговатое. Саре сперва почудилось — свернутый трубочкой бумажный листок, но присмотревшись к странному предмету, она поняла, что это — тростниковая свирелька. Настоящая, как на картинке. Тонкая и золотистая, с дырочками по бокам. Из книжек девочка знала, что у тростниковых дудочек — чудный голос, медовый, нежный, мелодичный. Жаль, что она не может его послушать. Вот если бы раньше, до болезни… Она бы обязательно попросила мальчишку сыграть.
А тот обернулся к соседке и с улыбкой заговорил. Сара мотнула головой и показала на свои уши. Но мальчика это как будто не смутило. Он продолжал разглагольствовать, помахивая свиристелкой, как дирижерской палочкой. От изящных, ритмичных движений ускорялось биение сердца, и кровь разгонялась, точно бегущий с горы ручей. Все быстрее, стремительнее, жарче… Вверх — к лицу, разгорячила щеки. И вниз — водопадом, обрушилась с ревом и плеском. Словно и не было восковых пробок в ушах. Наружный мир оставался нем, но внутренний наполнился шумом.
Конечно, Сара не слышала, что говорит мальчик, но слова его каким-то образом проникали в ее мысли.
«Ты думаешь, что потеряла слух из-за скарлатины? Но это не правда. От скарлатины не глохнут. Ерунда это, взрослые бредни. Взрослым удобно во всем обвинить болезнь. А глохнут от равнодушия близких, отчаяния, бессилия. Помнишь, как лежала в кроватке, а на кухне ссорились твои родители? Они кричали друг на друга и не давали тебе уснуть. Тебе было плохо. Ты горела, как в огне, и беззвучно плакала, потому что хотела успокоить их, сказать, как сильно любишь обоих, но боялась встать и пройти в темноте по холодному коридору. И тогда ты пожелала себе оглохнуть, чтобы ничего не слышать. Помнишь? Ну, так и что? Разве это скарлатина? Послушай мою дудочку, Сара. Послушай, она расскажет тебе»… Все с той же улыбкой мальчик поднес к губам тростниковую свирельку. Ядовитый звук выплеснулся из полого стебелька. Дрянь, которую люди добывали из-под земли, которая годами копилась в старых шахтах, в трясине и в озере — едкая, как кислота, взвилась не то криком, не то плачем, не то страшным, тоскливым воем. Под ее натиском немой мир содрогнулся и пошел трещинами. Голоса, шорохи, скрип веток на ветру — ворвались в него, оживили, вдохнули звонкую душу, и немота с него осыпалась, точно сухая шелуха.
А Лиза-то, оказывается, поет! Шлепает по лужам, скользит, танцует, как осенний лист на ветру — в своей желтенькой курточке и красной мохеровой шапочке — и распевает во все горло. Голосок у нее серебряный, вьется стылым дымком. А о чем поет, и сама не ведает. Обо всем, что перед глазами. Береза, фонарь, карусель, ворона на дереве… Такие песенки, как правило, сочиняют очень маленькие дети.
Сара и сама не заметила, как подхватила нехитрый мотивчик. Она слушала и не могла наслушаться. Слушала и пела. Пела и слушала.
Осенний парк — вот ведь чудо — полон музыки. Он трещит, и чирикает, и скрипит, и вздыхает, и капает, и посвистывает, и хрустит под ногами, и каркает, и даже как будто лает где-то вдалеке. Он играет сам себя, точно мелодию по нотам. И каждая нота красива до слез.
— Лиза, ты промочила ноги, — безнадежно сказала Сара.
— Пойдем домой, а то заболеешь.
Сказала ли? А может, прошептала, а то и просто открыла рот и бесполезно напрягла голосовые связки? Сестренка продолжала скакать, как ни в чем не бывало, делая вид, что ничего не слышала. Должно быть, и правда, не слыхала. А как проверить?
Уши как будто залиты воском и сверху наглухо зашпаклеваны. Мир словно превратился в телевизор с выключенным звуком. Картинки, картинки… бесконечные, текучие, броские и немые, лишенные ритма, музыки и смысла. Попробуй, разбери, что они значат.
Лиза, чумазая и веселая, скользит в резиновых сапожках, как на коньках. Разбегается — и долго едет по воде и палым листьям, и кричит на бегу. Что ей нужно? Хочет ли она пить? Просится в туалет? Желает покататься на карусели? Дразнится? А вдруг она замерзла или, наоборот, вспотела и спрашивает: «Можно, я сниму куртку?» «А можно, я еще погуляю?» «А можно, я покормлю лошадку песком?» «А можно, я постираю в луже платочек?» «А можно я поиграю во-о-он с тем большим мальчиком? Вон с тем, что кидает ножик о ствол?» «Сара, а можно…?» «А можно…?» Сара устала догадываться. Вот, если бы Лизу и всех прочих снабдить субтитрами, как в фильме для глухих. Говорит человек, а внизу, бегущей строкой, появляются сказанные им фразы. Какой легкой и понятной стала бы жизнь!
А мальчик, тем временем, прекратил кидать ножом в дерево, со скучающим видом прошелся туда-сюда по дорожке и плюхнулся на скамейку рядом с Сарой. На девочку он лишь взглянул мельком, и светлая улыбка тронула его губы. Точно бледное ноябрьское солнце вынырнуло на минутку из дымчатой глубины туч.
Смешно жмурясь, он вытянул ноги в розовых девчачьих ботиках и, запустив руку в карман, извлек оттуда нечто продолговатое. Саре сперва почудилось — свернутый трубочкой бумажный листок, но присмотревшись к странному предмету, она поняла, что это — тростниковая свирелька. Настоящая, как на картинке. Тонкая и золотистая, с дырочками по бокам. Из книжек девочка знала, что у тростниковых дудочек — чудный голос, медовый, нежный, мелодичный. Жаль, что она не может его послушать. Вот если бы раньше, до болезни… Она бы обязательно попросила мальчишку сыграть.
А тот обернулся к соседке и с улыбкой заговорил. Сара мотнула головой и показала на свои уши. Но мальчика это как будто не смутило. Он продолжал разглагольствовать, помахивая свиристелкой, как дирижерской палочкой. От изящных, ритмичных движений ускорялось биение сердца, и кровь разгонялась, точно бегущий с горы ручей. Все быстрее, стремительнее, жарче… Вверх — к лицу, разгорячила щеки. И вниз — водопадом, обрушилась с ревом и плеском. Словно и не было восковых пробок в ушах. Наружный мир оставался нем, но внутренний наполнился шумом.
Конечно, Сара не слышала, что говорит мальчик, но слова его каким-то образом проникали в ее мысли.
«Ты думаешь, что потеряла слух из-за скарлатины? Но это не правда. От скарлатины не глохнут. Ерунда это, взрослые бредни. Взрослым удобно во всем обвинить болезнь. А глохнут от равнодушия близких, отчаяния, бессилия. Помнишь, как лежала в кроватке, а на кухне ссорились твои родители? Они кричали друг на друга и не давали тебе уснуть. Тебе было плохо. Ты горела, как в огне, и беззвучно плакала, потому что хотела успокоить их, сказать, как сильно любишь обоих, но боялась встать и пройти в темноте по холодному коридору. И тогда ты пожелала себе оглохнуть, чтобы ничего не слышать. Помнишь? Ну, так и что? Разве это скарлатина? Послушай мою дудочку, Сара. Послушай, она расскажет тебе»… Все с той же улыбкой мальчик поднес к губам тростниковую свирельку. Ядовитый звук выплеснулся из полого стебелька. Дрянь, которую люди добывали из-под земли, которая годами копилась в старых шахтах, в трясине и в озере — едкая, как кислота, взвилась не то криком, не то плачем, не то страшным, тоскливым воем. Под ее натиском немой мир содрогнулся и пошел трещинами. Голоса, шорохи, скрип веток на ветру — ворвались в него, оживили, вдохнули звонкую душу, и немота с него осыпалась, точно сухая шелуха.
А Лиза-то, оказывается, поет! Шлепает по лужам, скользит, танцует, как осенний лист на ветру — в своей желтенькой курточке и красной мохеровой шапочке — и распевает во все горло. Голосок у нее серебряный, вьется стылым дымком. А о чем поет, и сама не ведает. Обо всем, что перед глазами. Береза, фонарь, карусель, ворона на дереве… Такие песенки, как правило, сочиняют очень маленькие дети.
Сара и сама не заметила, как подхватила нехитрый мотивчик. Она слушала и не могла наслушаться. Слушала и пела. Пела и слушала.
Осенний парк — вот ведь чудо — полон музыки. Он трещит, и чирикает, и скрипит, и вздыхает, и капает, и посвистывает, и хрустит под ногами, и каркает, и даже как будто лает где-то вдалеке. Он играет сам себя, точно мелодию по нотам. И каждая нота красива до слез.
Страница 13 из 18
