Карусельные лошадки

— Хайниц склонился к девочке, отчего-то оказавшись выше деда, выше любого взрослого, и прямо ей на ухо прошептал.

— Ты не боишься солнышка. Ты просто тоскуешь по своей маме.

— Мама… — повторила Яна — непривычное, но такое нужное и родное слово, и что-то раскрылось в ней, щелкнуло, как оконные ставни, и расцвело в груди удивительным золотым цветком.

Глубокой ночью, когда городок Эленд мирно спал, дом старого фонарщика содрогнулся от стука. Кто-то барабанил в дверь — так громко и настойчиво, что Томас перепугался. Это не мог быть Герхард или кто-то из соседей. При всей своей бесцеремонности они не стали бы ломиться к нему в такой час. Разве что случилось что-то из ряда вон выходящее, пожар или стихийное бедствие, а то и, не дай Бог, война.

Набросив халат поверх пижамы, он пошел открывать.

— Полиция! Откройте! — донеслось из-за двери, и в узкую прихожую шагнули двое молодых полицейских.

Оба — местные ребята, старик их тотчас узнал. Одного звали Хендрик Вайз, а другого — Франц Штайнмайер. Сопляки.

— В чем дело? — прищурился Томас.

Хендрик откашлялся.

— Где он?

— Кто? — удивился старик и в ту же минуту сообразил — кто.

— Что, семейка отыскалась? А до утра они не могли подождать? Что ж человека-то с постели поднимать? Старого?

Он подумал, что ищут Хайница, потому что объявились его родители.

Хендрик, младший из двух полицейских, как будто слегка стушевался, и вперед выступил Франц.

— Мы должны немедленно арестовать Хайница Лорка. Только что пришло сообщение из полиции Дюссельдорфа. Его опознали. Это опасный маньяк по кличке Вечный Ребенок, убийца-гастролер, который уничтожил в разных городах триста пятьдесят детей. Обычно выдает себя за мальчика, сбежавшего от цыган, но на самом деле он — взрослый. Какое-то редкое гормональное нарушение — не растет и не стареет. Сколько ему точно лет, не известно, но говорят, он старше вас, господин Пауль.

Томас был шокирован. В гормональных нарушениях он не разбирался и вполне допускал, что бывают всякие, но каким образом кто-то мог убить три с половиной сотни детей, не укладывалось у него в голове.

— Он втирается в доверие к детям, — продолжал Франц.

— Лорк — личность харизматичная, — поддакнул Хендрик, — а малышей одурачить — взрослому раз плюнуть. Где он, господин Пауль?

Томас развел руками.

— Рад бы вам помочь, ребята, да шляется где-то паскудник. Верите, каждую ночь где-то шляется, и не удержишь его в доме. Чисто кот.

Молодые полицейские неуверенно потоптались у двери.

— Хотите — обыщите дом? — предложил старик.

— Спасибо, так и сделаем, — сказал Франц, и устремился вверх по лестнице на второй этаж, в то время как Хендрик принялся осматривать первый.

— А здесь у вас что?

— А сюда нельзя, — насупился Томас.

— Это комната моей внучки. Вы ее напугаете. Нету там никого, кроме Яны, поверьте на слово.

Парни еще немного послонялись по дому, заглянули на чердак и в кладовку, перетряхнули постель Хайница и содержимое кованого сундука, в котором обнаружились старая нафталиновая шуба и какие-то тряпки, а после ушли.

Поверили старику на слово, а зря.

Лишь только голоса их стихли на улице, Томас отворил дверь в комнату внучки и выволок оттуда Хайница. На мгновение ворвавшийся в каморку свет выхватил из мрака тонкую белую фигурку. Малышка Яна стояла у стены, прижав руки к груди.

— Ну что, — сурово проговорил Томас, — маскарад окончен? Думаю, ты все слышал. А теперь — прежде, чем я сдам тебя полиции, ответь мне на один вопрос. Я хочу знать, правду ли сказали эти люди?

Мальчишка — а вернее, взрослый в облике мальчишки — всхлипнул.

— Неправду, дедушка! Я их вылечил, всех больных девочек и мальчиков, хромых, слепых, глухих, немых, горбатых и заик. Всем помог. Какой же я маньяк? Я подарил им радость детства. Какой же я убийца? Они — мои друзья, все эти дети. Я их люблю, дедушка! Как я могу их погубить?

Вечный Ребенок, как никто другой, умел становиться маленьким и жалким. Умел хныкать, размазывая слезы по лицу, и тереть грязным кулачком глаза.

— Отпусти меня, дедушка! — всхлипывал он.

— Пожалуйста, не отдавай меня полиции! Я уйду из Эленда и больше никогда-никогда сюда не вернусь!

Томас глядел на плачущего мальчишку. Хоть и чувствовал подвох — а екало сердце, и снова кто-то невидимый ворочал крюками у него внутри, зашивал и распарывал, и резал по живому. Только на сей раз — не Хайниц, а его собственная глупая совесть. Добрым он был, старый фонарщик Томас, а доброта — это иногда большое зло, потому что она оправдывает виноватого.

— Что ж! — сказал он, наконец, глубоко вздохнув.

— Пусть тебя судит Бог, если ты преступник, и пусть хранит, если ты невиновен. Иди!