Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10475
Несчастный безумец считал, что отделяет день от ночи, а на самом деле только смущал городской порядок.
Томас обошел карусель — он плохо видел, особенно в темноте, и подслеповато щурился, сбитый с толку игрой бликов и теней. Ребенок верхом на гнедой лошадке соткался прямо перед ним из переливов золотого и зеленого. В шортах и майке — не по-осеннему легко одетый, в сандалиях на босу ногу, он дрожал всем своим худеньким тельцем, как мокрый щенок на морозе, и тихонько поскуливал. Должно быть, плакал. На вид ему казалось лет шесть или семь, а может, и меньше. Никогда в жизни Томас не встречал такого несчастного, озябшего мальчишку, да еще на вверенной ему территории.
Старик растерялся.
— Эй, — окликнул он мальца и нерешительно тронул его за плечо.
— Карусель закрыта. Иди домой, малыш, а завтра приходи кататься.
Ребенок повернул к нему лицо, как слезами, залитое светом, и неожиданно четко произнес:
— Я не хочу кататься. А дома у меня нет.
— Откуда же ты взялся? — удивился Томас.
— Удрал, — ответил паренек и стал рассказывать — долго и путано — как его похитили цыгане, две осени таскали за собой, заставляя воровать, били и морили голодом, а потом он украл коня и сбежал. Целый день и половину ночи скакал, куда глаза глядят, спасаясь от погони. И вот, он здесь.
— Меня зовут Хайниц, — представился мальчик.
— Можно, я буду жить у вас?
Старый фонарщик покачал головой. Он, конечно, не поверил ни слову — хоть мальчишка и смахивал на цыганенка. Чернявый и верткий, и, вроде бы, смуглый. Впрочем, сказать наверняка Томас не мог.
Если бы не плохое зрение, старик ни за что не взял бы найденыша в свой дом. Он разглядел бы мохнатые, похожие на гусениц, брови, словно ползущие по лицу, и легкую усмешку, кривившую губы как будто в плаксивой гримасе, а на самом деле — не по-детски горькую и циничную, и глаза, черные и сухие, в которых не было ни слезинки. Ничего этого Томас не заметил. Охваченный состраданием, он завернул ребенка в свою куртку и, сняв его с лошадки, медленно повел по тропе, между темных кустов, приговаривая:
— Эк, ты, бедолага. И что мне с тобой делать? Совсем простынешь, маленький дурачок. Ну, пойдем ко мне, согреешься, поешь горячего. Есть-то хочешь, врунишка? Цыгане — это надо такое выдумать! Ладно, придет время, придет и совет. Завтра поищем твоих папу-маму.
Мальчишка цеплялся за стариковскую руку и живо перебирал ногами. Не удивительно, потому что ветер усиливался и начинался дождь. Фонарщик жил в целом квартале от парка, так что под конец пути оба шлепали по лужам.
Дома Томас напоил малыша горячим молоком и намазал маслом половину булки. Хайниц уже клевал носом, но все-таки проглотил пару кусочков. Он, казалось, совсем не был голоден, ел скорее из вежливости, чтобы не огорчать хозяина. Да и одежда на нем выглядела новой, почти не запачканной, разве что отсыревшей на холоде, пропахшей туманом и палой листвой. Старик мельком подумал, что это странно. Ребенок — явно не бродяжка и уж наверняка не беглец из цыганского табора, но и не местный. Всех детей Эленда Томас знал в лицо. Разве что приехал к кому-то погостить вместе с родителями, вышел погулять и заблудился? Но тогда его бы искали. Да и какая нормальная мать выпустит любимое чадо поздней осенью в одной майке?
Впрочем, он решил не ломать себе голову, тем более, на ночь, и постелил гостю в кладовке — маленькой комнатке с узкой вертикальной бойницей вместо окна. Там стояла ветхая тахта, которую вот уже десять лет жалко было выкинуть, и тянулись вдоль стены полки с пустыми банками, цветочными горшками, глиняными блюдцами и Бог знает, с чем еще. Чтобы мальчик не боялся, Томас поставил на пол и включил в розетку ночничок — тусклую лампочку под абажуром. Принес он и пижаму — какую-то девчачью, бледно-голубую, с крупным шелковым цветком-аппликацией у воротника. Хайницу она оказалась маловата — рукава чуть ниже локтя, а штанины едва прикрывали лодыжки. Зато сразу бросалось в глаза, какой он худенький. Даже такая небольшая пижамка болталась на нем, как на вешалке.
Томас уже повернулся, чтобы уходить, как ребенок позвал его:
— Дед!
— А? Что?
Изумленный старик замешкался и наклонился к тахте, а Хайниц, привскочив на постели, обвил его шею ручонками — плотно, словно дерево корнями, так что стало душно и тесно — и затарахтел прямо в ухо:
— Спокойной ночи! Дед, а дед? А можно, я буду называть тебя дедушкой?
— Вот еще, внук выискался, приблудный, подфартило на старости лет, — беззлобно ворчал Томас, затворяя за собой дверь.
[i]Так, тихо и незаметно, можно сказать — буднично, на улицы Эленда вступил, дрожа на осеннем ветру и потирая холодными кулачками глаза, Вечный Ребенок. Его приютил фонарщик Томас, сперва — на одну ночь, но где одна, там и две, и три, и четыре…
Томас обошел карусель — он плохо видел, особенно в темноте, и подслеповато щурился, сбитый с толку игрой бликов и теней. Ребенок верхом на гнедой лошадке соткался прямо перед ним из переливов золотого и зеленого. В шортах и майке — не по-осеннему легко одетый, в сандалиях на босу ногу, он дрожал всем своим худеньким тельцем, как мокрый щенок на морозе, и тихонько поскуливал. Должно быть, плакал. На вид ему казалось лет шесть или семь, а может, и меньше. Никогда в жизни Томас не встречал такого несчастного, озябшего мальчишку, да еще на вверенной ему территории.
Старик растерялся.
— Эй, — окликнул он мальца и нерешительно тронул его за плечо.
— Карусель закрыта. Иди домой, малыш, а завтра приходи кататься.
Ребенок повернул к нему лицо, как слезами, залитое светом, и неожиданно четко произнес:
— Я не хочу кататься. А дома у меня нет.
— Откуда же ты взялся? — удивился Томас.
— Удрал, — ответил паренек и стал рассказывать — долго и путано — как его похитили цыгане, две осени таскали за собой, заставляя воровать, били и морили голодом, а потом он украл коня и сбежал. Целый день и половину ночи скакал, куда глаза глядят, спасаясь от погони. И вот, он здесь.
— Меня зовут Хайниц, — представился мальчик.
— Можно, я буду жить у вас?
Старый фонарщик покачал головой. Он, конечно, не поверил ни слову — хоть мальчишка и смахивал на цыганенка. Чернявый и верткий, и, вроде бы, смуглый. Впрочем, сказать наверняка Томас не мог.
Если бы не плохое зрение, старик ни за что не взял бы найденыша в свой дом. Он разглядел бы мохнатые, похожие на гусениц, брови, словно ползущие по лицу, и легкую усмешку, кривившую губы как будто в плаксивой гримасе, а на самом деле — не по-детски горькую и циничную, и глаза, черные и сухие, в которых не было ни слезинки. Ничего этого Томас не заметил. Охваченный состраданием, он завернул ребенка в свою куртку и, сняв его с лошадки, медленно повел по тропе, между темных кустов, приговаривая:
— Эк, ты, бедолага. И что мне с тобой делать? Совсем простынешь, маленький дурачок. Ну, пойдем ко мне, согреешься, поешь горячего. Есть-то хочешь, врунишка? Цыгане — это надо такое выдумать! Ладно, придет время, придет и совет. Завтра поищем твоих папу-маму.
Мальчишка цеплялся за стариковскую руку и живо перебирал ногами. Не удивительно, потому что ветер усиливался и начинался дождь. Фонарщик жил в целом квартале от парка, так что под конец пути оба шлепали по лужам.
Дома Томас напоил малыша горячим молоком и намазал маслом половину булки. Хайниц уже клевал носом, но все-таки проглотил пару кусочков. Он, казалось, совсем не был голоден, ел скорее из вежливости, чтобы не огорчать хозяина. Да и одежда на нем выглядела новой, почти не запачканной, разве что отсыревшей на холоде, пропахшей туманом и палой листвой. Старик мельком подумал, что это странно. Ребенок — явно не бродяжка и уж наверняка не беглец из цыганского табора, но и не местный. Всех детей Эленда Томас знал в лицо. Разве что приехал к кому-то погостить вместе с родителями, вышел погулять и заблудился? Но тогда его бы искали. Да и какая нормальная мать выпустит любимое чадо поздней осенью в одной майке?
Впрочем, он решил не ломать себе голову, тем более, на ночь, и постелил гостю в кладовке — маленькой комнатке с узкой вертикальной бойницей вместо окна. Там стояла ветхая тахта, которую вот уже десять лет жалко было выкинуть, и тянулись вдоль стены полки с пустыми банками, цветочными горшками, глиняными блюдцами и Бог знает, с чем еще. Чтобы мальчик не боялся, Томас поставил на пол и включил в розетку ночничок — тусклую лампочку под абажуром. Принес он и пижаму — какую-то девчачью, бледно-голубую, с крупным шелковым цветком-аппликацией у воротника. Хайницу она оказалась маловата — рукава чуть ниже локтя, а штанины едва прикрывали лодыжки. Зато сразу бросалось в глаза, какой он худенький. Даже такая небольшая пижамка болталась на нем, как на вешалке.
Томас уже повернулся, чтобы уходить, как ребенок позвал его:
— Дед!
— А? Что?
Изумленный старик замешкался и наклонился к тахте, а Хайниц, привскочив на постели, обвил его шею ручонками — плотно, словно дерево корнями, так что стало душно и тесно — и затарахтел прямо в ухо:
— Спокойной ночи! Дед, а дед? А можно, я буду называть тебя дедушкой?
— Вот еще, внук выискался, приблудный, подфартило на старости лет, — беззлобно ворчал Томас, затворяя за собой дверь.
[i]Так, тихо и незаметно, можно сказать — буднично, на улицы Эленда вступил, дрожа на осеннем ветру и потирая холодными кулачками глаза, Вечный Ребенок. Его приютил фонарщик Томас, сперва — на одну ночь, но где одна, там и две, и три, и четыре…
Страница 2 из 18
