Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10476
После некоторые горожане проклинали его, другие, напротив, говорили, что Томас не виноват, потому что Вечный Ребенок сам выбрал его дом. Беда же заключалась в том, что у старика было жалостливое сердце. А это большая опасность. Дерево не живет на голых камнях. Для того, чтобы семя проросло, нужно немного воды и земли. Жалость — это та почва, на которой восходят не только семена добра, но и зла. Впрочем, верно и обратное.
Вечный Ребенок — хоть и притворялся усталым и сонным, так что даже щурился от усталости и покачивался на ходу — тем не менее, все примечал. Он видел, что дом фонарщика невелик и беден, и загроможден ненужными, старыми вещами. Если бы вынести стоящий углом буфет — а стоит он косо, потому что иначе не помещается — и заменить прямоугольный дубовый стол на круглый, из липы или сосны, и выкинуть половину из восьми обшарпанных резных стульев, а лучше — все и купить новые, и темные занавески снять с окна — получилась бы уютная и светлая кухня. И кованый сундук из прихожей, и шкаф из-под лестницы, и трюмо с половиной зеркала — все убрать и чисто вымести пол… И стены покрасить, но сперва соскрести с них пыльные обои с нелепым рисунком — тупоносые серые утюжки на коричневом фоне и россыпь мелких белых цветочков… Как могло бы получиться весело и красиво! Как бы заиграла люстра — огромный медный цветок — как бы вспыхнула каждым лепестком, если ее начистить! Сейчас она зеленая, грязная и своим видом наводит уныние. Она словно говорит: «Я — тусклый осколок прошлого, а ведь прежде была великолепна».
Вечный Ребенок озадаченно крутил головой, дивясь убогости, запустению и безвкусице, царящим повсюду. Заметил он и длинный чугунный шест с крюком, возле вешалки, у стены — наследие прадедов, и заляпанную белой краской табуретку, и рожок для обуви на гвозде, и большой деревянный ключ над притолокой, утыканный крючками, на которых болтались две связки обычных ключей, и закрытую дверь с висячим замком. Он даже торкнулся в нее украдкой костяшками пальцев и уловил тихий ответный звук. Как будто что-то встрепенулось, прошуршало, запнулось о какой-то предмет, ойкнуло и пугливо замерло. Так они стояли несколько долгих мгновений, прислушиваясь — Вечный Ребенок и некто в запертой комнате, которую Хайниц сразу же окрестил «комнатой Синей Бороды».
Засыпая в кладовке, укутанный лоскутным одеялом до самых ушей, он продолжал слушать. Постукивание дождевых капель о желоб водостока. Мышей, скребущих под полом. Тонкий одинокий писк осеннего комара. Дребезжание холодильника. И глухое завывание ветра, в которое словно вплетались — звонкой ниточкой — едва различимые слова: «Я иду со своим фонариком, и мой фонарик со мной. Наверху сияют звезды, землю освещаем мы»… Запах поднял Хайница с постели. Теплый и очень домашний аромат дрожжевого теста, кофе и булочек лился из приоткрытой двери, заставляя ноздри раздуваться, а желудок — урчать.
Сквозь окно-бойницу в каморку струился бледный осенний свет, наполняя ее всю целиком — до самого дальнего уголка. Пыльный воздух радужно искрился, словно прозрачное крыло жар-птицы. В глубине полок лунно сверкали пустые банки.
«Солнцу не нужна широкая дорога, — подумал Хайниц, улыбаясь и потягиваясь, и спустил ноги на пол.»
— Ему достаточно узкой щелки, чтобы озарить весь дом«.»
Он пятерней взъерошил волосы и стер с лица печальную улыбку. Теперь оно вновь стало детским и глупым.
Вместо сандалий у тахты ютились розовые тапочки. Мальчик с размаху сунул в них узкие ступни, грустно посмотрел на торчащие пятки и, скинув негодную обувку, босиком прошлепал на кухню.
— Дедушка! — закричал он с порога.
— Чем так вкусно пахнет? Я есть хочу-у!
— Ну, садись, малыш, — пригласил Томас, — перекуси.
Посреди стола, на блюде, возвышались горкой оладьи. Валялись хлебные крошки, кусок промасленной бумаги и грязный нож. Стояли хлебница с тремя булочками, кофейник, сахарница и молочник. На буфете Хайниц приметил две тарелки, тоже грязные, и две чашки с остатками кофейной гущи на дне. Как видно, старик уже позавтракал — не в одиночестве.
Мальчик взобрался на стул и потянулся за оладушком, но Томас одернул его:
— Не руками! Что ты как поросенок? Блюдце возьми. И вилку.
Ребенок послушно взял из его рук столовый прибор.
Но спокойно ему не сиделось. Мальчишка выспался, отдохнул, и хотел двигаться. Энергия бурлила в его крови. Хайниц бултыхал ногами, вертелся во все стороны, задевая локтями то хлебницу, то нож — отчего рукав голубой пижамы испачкался маслом — и говорил с полным ртом.
— Погода хорошая. На улице — солнце! Сейчас поем и пойду гулять. А завтра пойду в школу. Буду учиться читать и писать. Я уже знаю четыре буквы — «a», «b», «f» и «k». Выучу остальные и смогу читать книги. Сказки буду читать и рассказы про лошадок. Дед, у вас тут есть школа, да?
— Я тебе пойду, — сердито буркнул Томас, у которого от дурашливой болтовни гостя разболелась голова.
Вечный Ребенок — хоть и притворялся усталым и сонным, так что даже щурился от усталости и покачивался на ходу — тем не менее, все примечал. Он видел, что дом фонарщика невелик и беден, и загроможден ненужными, старыми вещами. Если бы вынести стоящий углом буфет — а стоит он косо, потому что иначе не помещается — и заменить прямоугольный дубовый стол на круглый, из липы или сосны, и выкинуть половину из восьми обшарпанных резных стульев, а лучше — все и купить новые, и темные занавески снять с окна — получилась бы уютная и светлая кухня. И кованый сундук из прихожей, и шкаф из-под лестницы, и трюмо с половиной зеркала — все убрать и чисто вымести пол… И стены покрасить, но сперва соскрести с них пыльные обои с нелепым рисунком — тупоносые серые утюжки на коричневом фоне и россыпь мелких белых цветочков… Как могло бы получиться весело и красиво! Как бы заиграла люстра — огромный медный цветок — как бы вспыхнула каждым лепестком, если ее начистить! Сейчас она зеленая, грязная и своим видом наводит уныние. Она словно говорит: «Я — тусклый осколок прошлого, а ведь прежде была великолепна».
Вечный Ребенок озадаченно крутил головой, дивясь убогости, запустению и безвкусице, царящим повсюду. Заметил он и длинный чугунный шест с крюком, возле вешалки, у стены — наследие прадедов, и заляпанную белой краской табуретку, и рожок для обуви на гвозде, и большой деревянный ключ над притолокой, утыканный крючками, на которых болтались две связки обычных ключей, и закрытую дверь с висячим замком. Он даже торкнулся в нее украдкой костяшками пальцев и уловил тихий ответный звук. Как будто что-то встрепенулось, прошуршало, запнулось о какой-то предмет, ойкнуло и пугливо замерло. Так они стояли несколько долгих мгновений, прислушиваясь — Вечный Ребенок и некто в запертой комнате, которую Хайниц сразу же окрестил «комнатой Синей Бороды».
Засыпая в кладовке, укутанный лоскутным одеялом до самых ушей, он продолжал слушать. Постукивание дождевых капель о желоб водостока. Мышей, скребущих под полом. Тонкий одинокий писк осеннего комара. Дребезжание холодильника. И глухое завывание ветра, в которое словно вплетались — звонкой ниточкой — едва различимые слова: «Я иду со своим фонариком, и мой фонарик со мной. Наверху сияют звезды, землю освещаем мы»… Запах поднял Хайница с постели. Теплый и очень домашний аромат дрожжевого теста, кофе и булочек лился из приоткрытой двери, заставляя ноздри раздуваться, а желудок — урчать.
Сквозь окно-бойницу в каморку струился бледный осенний свет, наполняя ее всю целиком — до самого дальнего уголка. Пыльный воздух радужно искрился, словно прозрачное крыло жар-птицы. В глубине полок лунно сверкали пустые банки.
«Солнцу не нужна широкая дорога, — подумал Хайниц, улыбаясь и потягиваясь, и спустил ноги на пол.»
— Ему достаточно узкой щелки, чтобы озарить весь дом«.»
Он пятерней взъерошил волосы и стер с лица печальную улыбку. Теперь оно вновь стало детским и глупым.
Вместо сандалий у тахты ютились розовые тапочки. Мальчик с размаху сунул в них узкие ступни, грустно посмотрел на торчащие пятки и, скинув негодную обувку, босиком прошлепал на кухню.
— Дедушка! — закричал он с порога.
— Чем так вкусно пахнет? Я есть хочу-у!
— Ну, садись, малыш, — пригласил Томас, — перекуси.
Посреди стола, на блюде, возвышались горкой оладьи. Валялись хлебные крошки, кусок промасленной бумаги и грязный нож. Стояли хлебница с тремя булочками, кофейник, сахарница и молочник. На буфете Хайниц приметил две тарелки, тоже грязные, и две чашки с остатками кофейной гущи на дне. Как видно, старик уже позавтракал — не в одиночестве.
Мальчик взобрался на стул и потянулся за оладушком, но Томас одернул его:
— Не руками! Что ты как поросенок? Блюдце возьми. И вилку.
Ребенок послушно взял из его рук столовый прибор.
Но спокойно ему не сиделось. Мальчишка выспался, отдохнул, и хотел двигаться. Энергия бурлила в его крови. Хайниц бултыхал ногами, вертелся во все стороны, задевая локтями то хлебницу, то нож — отчего рукав голубой пижамы испачкался маслом — и говорил с полным ртом.
— Погода хорошая. На улице — солнце! Сейчас поем и пойду гулять. А завтра пойду в школу. Буду учиться читать и писать. Я уже знаю четыре буквы — «a», «b», «f» и «k». Выучу остальные и смогу читать книги. Сказки буду читать и рассказы про лошадок. Дед, у вас тут есть школа, да?
— Я тебе пойду, — сердито буркнул Томас, у которого от дурашливой болтовни гостя разболелась голова.
Страница 3 из 18
