Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10494
Патрик залился краской, да так, что не только лицо, но даже за ушами покраснело и стало жарко.
— И все-таки? — настаивал Хайниц.
— Что ты ходишь, будто краб?
— Я такой родился, — буркнул Патрик, и, точно оправдываясь, дерзко вскинул голову.
— У нас все ребята болеют. Кто слепой, кто глухой, кто глупый. У кого что. Мама, говорит, у нас э-ко-ло-ги-я плохая, в городе, потому все и рождаются больными. Так что мне еще повезло. У меня глаза видят и уши слышат. И читать я умею. А нога — ну что нога.
— Знаю, — улыбнулся Хайниц.
— Нога — это всего лишь нога. Главное, что мозги у тебя в порядке, а значит, ты меня поймешь. Вот только экология здесь ни при чем. Ты заболел потому, что отчим все время звал тебя «хромым уродом». И чем чаще называл, тем сильнее ты хромал.
— Нет, — возразил Патрик, но что-то в нем точно щелкнуло и сказало — да.
Он вспомнил угрюмую красную физиономию отчима и себя, крошечного, рядом с огромным стулом. Он стоял — крепко, обеими ступнями, на полу и держался на сидение. Грубый окрик — и стул, качнувшись, уплыл в сторону, точно корабль от причала. Колено подогнулось, без боли, как ватное.
— Мы, дети, — проговорил Хайниц, и голос его сделался мягким и вкрадчивым, — слишком верим взрослым и все, что они нам бросают в сердцах, воспринимаем, как безусловную правду. Получается, что мы — это то, что наши родители о нас подумали. Но ведь так не должно быть, правда? Ты — это ты, умный маленький мальчик. И ты имеешь право быть самим собой, быть здоровым.
Патрик молчал. Он бы ответил новому другу, но в горле как будто застрял плотный ком. Что-то тугое и скользкое — мальчик словно проглотил большую улитку.
— Сплюнь, — сказал Хайниц.
— Не держи в себе. Выплюнь эту гадость.
Патрик задыхался. Улитка перекрыла ему не только глотку, но и нос, оставила только узкую щелочку, через которую мальчик со свистом втягивал воздух. В глазах потемнело. Почти теряя сознание, он увидел, как повернулась, раздувая ноздри, лошадиная голова. Дохнула теплом ему в лицо. И тут же улитка в горле зашевелилась, скользнула вверх и шлепнулась, черная и гадкая, на песок. Мальчик закашлялся.
А лошадиное теплое дыхание разлилось по телу. Словно горячей водой, омыло грудную клетку и заструилось по больной ноге. И та — скрюченная, сухая — выпрямилась и наполнилась силой.
— Э-ге-гей! — закричал Патрик.
— Отдать швартовы! Слева на абордаж!
И принялся носиться кругами вокруг скамейки, вокруг газона и карусели, а Хайниц наблюдал за ним с улыбкой, как счастливый отец за проказами сына.
Набегавшись, Патрик помог другу домыть карусельную лошадку. Шторм бил копытом и косил на ребят огненным зрачком. Из его ноздрей вырывался пар, а бока вздымались и опадали под мокрыми касаниями губки.
— Добрый конь, — смеялся Хайниц и ласково похлопывал питомца по взмыленной холке.
— Он привез меня к вам, а Шторм лучше всех знает, куда мне нужно. Мы организуем здесь детский клуб — я и ты — и соберем в него всех ребят Эленда. Назначаю тебя моим помощником и правой рукой.
— Здорово!
— Мы не будем праздно шататься по улицам, — говорил Хайниц, лукаво блестя глазами, — а станем веселиться на всю катушку. Детство — это время, когда надо развлекаться. Успеем еще заплесневеть, правда? Ну что, поехали кататься к обрыву?
— Что ты! Туда нельзя, — испугался Патрик.
— Боишься? — прищурился Хайниц.
— А я думал, храбрые моряки ничего не боятся.
— Ну… — А что ты хотел? Ездить по кругу? Для коней это — мука, но нас-то кто заставляет? Ладно, хорошо. Даю задание полегче. Добежать до дверей фрау Кнопп, позвонить — и спрятаться. Потом опять позвонить и опять спрятаться. И так десять раз. Представляю, какое лицо будет у старой грымзы! А если еще положить на верхнюю ступеньку пакет с водой… Или хоть вот эту губку… Патрик замялся. Он готов был за Хайница в огонь и в воду, но дразнить чокнутую старуху с Блуменгассе? Ее-то ладно, ну, а как из дома выползет ее дед, который всю осень и зиму спит, как медведь в берлоге? Все ребята в Эленде знают, что его, как медведя, лучше не тревожить.
— Но у фрау Кнопп муж — охотник, — возразил он несмело.
— У него — ружье.
— А у нас — здоровые ноги! Мы удерем, и только нас и видели! Ну что, опять трусишь? — задорно воскликнул Хайниц.
— Трусишка!
Тут уж Патрику отступать стало некуда.
— А вот и не трушу. Вот, ни капельки. Идем!
Оставив на помосте ведро с мыльной пеной и прихватив с собой губку, мальчики побежали к дому фрау Кнопп.
Тяжело в хозяйстве без женщины. Особенно, если ты — одинокий старик с несмышленышем на руках. Хельга бы сейчас рассуетилась, убралась да еду сготовила. Паутину бы обмела по углам, окна помыла, и стало бы дома сытно и светло. Или Мартина, доченька… У нее всегда дело спорилось.
— И все-таки? — настаивал Хайниц.
— Что ты ходишь, будто краб?
— Я такой родился, — буркнул Патрик, и, точно оправдываясь, дерзко вскинул голову.
— У нас все ребята болеют. Кто слепой, кто глухой, кто глупый. У кого что. Мама, говорит, у нас э-ко-ло-ги-я плохая, в городе, потому все и рождаются больными. Так что мне еще повезло. У меня глаза видят и уши слышат. И читать я умею. А нога — ну что нога.
— Знаю, — улыбнулся Хайниц.
— Нога — это всего лишь нога. Главное, что мозги у тебя в порядке, а значит, ты меня поймешь. Вот только экология здесь ни при чем. Ты заболел потому, что отчим все время звал тебя «хромым уродом». И чем чаще называл, тем сильнее ты хромал.
— Нет, — возразил Патрик, но что-то в нем точно щелкнуло и сказало — да.
Он вспомнил угрюмую красную физиономию отчима и себя, крошечного, рядом с огромным стулом. Он стоял — крепко, обеими ступнями, на полу и держался на сидение. Грубый окрик — и стул, качнувшись, уплыл в сторону, точно корабль от причала. Колено подогнулось, без боли, как ватное.
— Мы, дети, — проговорил Хайниц, и голос его сделался мягким и вкрадчивым, — слишком верим взрослым и все, что они нам бросают в сердцах, воспринимаем, как безусловную правду. Получается, что мы — это то, что наши родители о нас подумали. Но ведь так не должно быть, правда? Ты — это ты, умный маленький мальчик. И ты имеешь право быть самим собой, быть здоровым.
Патрик молчал. Он бы ответил новому другу, но в горле как будто застрял плотный ком. Что-то тугое и скользкое — мальчик словно проглотил большую улитку.
— Сплюнь, — сказал Хайниц.
— Не держи в себе. Выплюнь эту гадость.
Патрик задыхался. Улитка перекрыла ему не только глотку, но и нос, оставила только узкую щелочку, через которую мальчик со свистом втягивал воздух. В глазах потемнело. Почти теряя сознание, он увидел, как повернулась, раздувая ноздри, лошадиная голова. Дохнула теплом ему в лицо. И тут же улитка в горле зашевелилась, скользнула вверх и шлепнулась, черная и гадкая, на песок. Мальчик закашлялся.
А лошадиное теплое дыхание разлилось по телу. Словно горячей водой, омыло грудную клетку и заструилось по больной ноге. И та — скрюченная, сухая — выпрямилась и наполнилась силой.
— Э-ге-гей! — закричал Патрик.
— Отдать швартовы! Слева на абордаж!
И принялся носиться кругами вокруг скамейки, вокруг газона и карусели, а Хайниц наблюдал за ним с улыбкой, как счастливый отец за проказами сына.
Набегавшись, Патрик помог другу домыть карусельную лошадку. Шторм бил копытом и косил на ребят огненным зрачком. Из его ноздрей вырывался пар, а бока вздымались и опадали под мокрыми касаниями губки.
— Добрый конь, — смеялся Хайниц и ласково похлопывал питомца по взмыленной холке.
— Он привез меня к вам, а Шторм лучше всех знает, куда мне нужно. Мы организуем здесь детский клуб — я и ты — и соберем в него всех ребят Эленда. Назначаю тебя моим помощником и правой рукой.
— Здорово!
— Мы не будем праздно шататься по улицам, — говорил Хайниц, лукаво блестя глазами, — а станем веселиться на всю катушку. Детство — это время, когда надо развлекаться. Успеем еще заплесневеть, правда? Ну что, поехали кататься к обрыву?
— Что ты! Туда нельзя, — испугался Патрик.
— Боишься? — прищурился Хайниц.
— А я думал, храбрые моряки ничего не боятся.
— Ну… — А что ты хотел? Ездить по кругу? Для коней это — мука, но нас-то кто заставляет? Ладно, хорошо. Даю задание полегче. Добежать до дверей фрау Кнопп, позвонить — и спрятаться. Потом опять позвонить и опять спрятаться. И так десять раз. Представляю, какое лицо будет у старой грымзы! А если еще положить на верхнюю ступеньку пакет с водой… Или хоть вот эту губку… Патрик замялся. Он готов был за Хайница в огонь и в воду, но дразнить чокнутую старуху с Блуменгассе? Ее-то ладно, ну, а как из дома выползет ее дед, который всю осень и зиму спит, как медведь в берлоге? Все ребята в Эленде знают, что его, как медведя, лучше не тревожить.
— Но у фрау Кнопп муж — охотник, — возразил он несмело.
— У него — ружье.
— А у нас — здоровые ноги! Мы удерем, и только нас и видели! Ну что, опять трусишь? — задорно воскликнул Хайниц.
— Трусишка!
Тут уж Патрику отступать стало некуда.
— А вот и не трушу. Вот, ни капельки. Идем!
Оставив на помосте ведро с мыльной пеной и прихватив с собой губку, мальчики побежали к дому фрау Кнопп.
Тяжело в хозяйстве без женщины. Особенно, если ты — одинокий старик с несмышленышем на руках. Хельга бы сейчас рассуетилась, убралась да еду сготовила. Паутину бы обмела по углам, окна помыла, и стало бы дома сытно и светло. Или Мартина, доченька… У нее всегда дело спорилось.
Страница 9 из 18
