Прежде любой город строили так, что в сердце его оказывались не мэрия, не полицейский участок и не какой-нибудь памятник, а карусели и детская площадка. И это правильно. Потому что, если в голове может находиться что угодно — всякие мысли, слякоть, дождь или снег — в сердце обязательно должны царить смех и радость.
Добавить в моё избранное
63 мин, 19 сек 10485
Еще меньше подходили для плавания заброшенные северные шахты. Колючие заросли сушняка, глубокие, уродливые дыры в земле, кучи ядовитых отбросов… Пустой, неприветливый край. Да и не берут в моряки хромых и увечных.
Но Патрика это не смущало. Он любил корабли, обожал волны и соленый ветер в лицо, мачты и паруса, и шальную романтику дальних странствий. В три года мальчик научился читать, и первой его книжкой стала тоненькая картонная «раскладушка» о пиратах. Он часами крутил ее в руках, жадно разглядывал картинки и, шевеля губами, разбирал по складам немудреный текст.
Хорошо или плохо разбойничать на море, паренек не задумывался, да и в книге о том не сообщалось. Так что, моральная сторона дела от него ускользала. Зато он понял, что профессия эта — для смелых мальчиков, для ловких и отчаянных парней, для настоящих мужчин.
Из полиэтиленового мешка для мусора Патрик смастерил пиратский флаг и мелом нарисовал на нем череп и кости. Отыскалась на чердаке и подходящая шляпа — черная, с большими полями. Правда, вскоре он передумал. На картинках пиратов всегда рисовали одноглазыми, и мальчик здраво рассудил, что довольно с него и хромой ноги. Терять еще и глаз ему совсем не хотелось. Так маленький Патрик стал просто — храбрым моряком. Иногда он сражался на стороне пиратов, иногда — против них. В другой раз отправлялся в плавание к далеким островам, на поиски зарытых кладов, спасал упавших за борт людей и угодивших в плен красавиц, охотился на акул и китов — то есть, занимался всем тем, чем положено заниматься бравому морскому волку.
Итак, Патрик сидел на лавочке в городском парке, ждал, пока откроется карусель, и мечтал о дальних странах, штормах и пиратских сокровищах. Однако, скоро внимание его привлек незнакомый мальчик, худой и чернявый, в девчачьей куртке и розовых ботиках. Он возился на карусели с детским пластмассовым ведерком и губкой, которую то окунал в мыльный раствор, то отжимал небрежно и, закусив от усердия кончик языка, принимался тереть ею рыжий лошадкин бок. Под его проворными руками карусельная фигурка словно оживала. Не в том смысле, что начинала двигаться — нет. Но что-то в ней менялось, какие-то новые появлялись грация, блеск и плавность. Мальчик так увлекся игрой, что, казалось, не замечал никого вокруг, и радужная пена, стекая с губки, капала ему на сапоги и собиралась лужицей у деревянного помоста.
Патрику очень хотелось подойти и поинтересоваться у мальчика, зачем тот моет карусельную лошадку, но он стеснялся своей больной ноги. Ему отчего-то сделалось нестерпимо стыдно — встать со скамейки и проковылять мимо высокого, уверенного в себе незнакомца, протащить собственное тело, как куль с мукой, волоча по песку уродливую конечность. Может быть, мальчишка ухмыльнется презрительно и покрутит пальцем у виска, или сплюнет на песок, засмеется, или как-нибудь обидно его обзовет.
Но тот вдруг обернулся с улыбкой и посмотрел так приветливо, что в его взгляде — глубоком и пыльном, как лунный кратер, взгляде Вечного Ребенка — сгорели все страхи Патрика.
— Привет, — сказал Хайниц, а это был, конечно, он.
— Хочешь покормить мою лошадку? Ее зовут Шторм.
— А что она ест? — спросил Патрик, включаясь в игру.
— Сено или траву, или вот еще — мох. Все, что растет, но любит еще и хлеб, и морковку.
Он поднес к лошадиной морде пучок сухого мха, и не то чтобы карусельная фигурка шевельнулась — но как-то так получилось, что мох сам собой исчез. Вероятно, Хайниц украдкой бросил его на землю или сунул в карман.
— Видишь, съела. Теперь — ты.
— У меня нет ни хлеба, ни сена, — смущенно ответил Патрик.
— И мха тоже нет.
— Ну так сорви, — сказал Хайниц и кивнул на газон, осенний и скучный, покрытый редкими кустиками буро-желтой травы и красноватыми полянками мха. Лишь кое-где, посреди этой сухости, пробивались упругие зеленые стебли одуванчиков и бледно-салатовые резные листочки. Они как будто ошиблись временем года, а может, старая береза ввела их в заблуждение своим весенним лампочным цветом.
Патрик неловко поднялся и медленно, стараясь не хромать, потащился к газону. Он изо всех сил пытался держать спину прямо и делал вид, что просто балуется, изображая морскую качку. Какое там! Он шел, тяжело волоча ногу, и словно падал на ходу. От напряжения мальчик весь обливался потом, и футболка, и свитер взмокли под курткой — хоть снимай и развешивай на кустах сушиться.
Но его новый друг и не думал смеяться. Он спокойно ждал, не отводя глаза и задумчиво поглаживая лошадиную холку. Только когда Патрик с трудом доковылял до карусели и протянул ему несколько стебельков, Хайниц слегка улыбнулся.
— Молодец! Она такое любит. Свежее и сочное. Ну-ка, Шторм!
И на этот раз пучок зелени куда-то исчез, а чернявый мальчишка, будто заправский фокусник, вытер ладони о штаны и спросил:
— А что у тебя с ногой?
— Ну.
Но Патрика это не смущало. Он любил корабли, обожал волны и соленый ветер в лицо, мачты и паруса, и шальную романтику дальних странствий. В три года мальчик научился читать, и первой его книжкой стала тоненькая картонная «раскладушка» о пиратах. Он часами крутил ее в руках, жадно разглядывал картинки и, шевеля губами, разбирал по складам немудреный текст.
Хорошо или плохо разбойничать на море, паренек не задумывался, да и в книге о том не сообщалось. Так что, моральная сторона дела от него ускользала. Зато он понял, что профессия эта — для смелых мальчиков, для ловких и отчаянных парней, для настоящих мужчин.
Из полиэтиленового мешка для мусора Патрик смастерил пиратский флаг и мелом нарисовал на нем череп и кости. Отыскалась на чердаке и подходящая шляпа — черная, с большими полями. Правда, вскоре он передумал. На картинках пиратов всегда рисовали одноглазыми, и мальчик здраво рассудил, что довольно с него и хромой ноги. Терять еще и глаз ему совсем не хотелось. Так маленький Патрик стал просто — храбрым моряком. Иногда он сражался на стороне пиратов, иногда — против них. В другой раз отправлялся в плавание к далеким островам, на поиски зарытых кладов, спасал упавших за борт людей и угодивших в плен красавиц, охотился на акул и китов — то есть, занимался всем тем, чем положено заниматься бравому морскому волку.
Итак, Патрик сидел на лавочке в городском парке, ждал, пока откроется карусель, и мечтал о дальних странах, штормах и пиратских сокровищах. Однако, скоро внимание его привлек незнакомый мальчик, худой и чернявый, в девчачьей куртке и розовых ботиках. Он возился на карусели с детским пластмассовым ведерком и губкой, которую то окунал в мыльный раствор, то отжимал небрежно и, закусив от усердия кончик языка, принимался тереть ею рыжий лошадкин бок. Под его проворными руками карусельная фигурка словно оживала. Не в том смысле, что начинала двигаться — нет. Но что-то в ней менялось, какие-то новые появлялись грация, блеск и плавность. Мальчик так увлекся игрой, что, казалось, не замечал никого вокруг, и радужная пена, стекая с губки, капала ему на сапоги и собиралась лужицей у деревянного помоста.
Патрику очень хотелось подойти и поинтересоваться у мальчика, зачем тот моет карусельную лошадку, но он стеснялся своей больной ноги. Ему отчего-то сделалось нестерпимо стыдно — встать со скамейки и проковылять мимо высокого, уверенного в себе незнакомца, протащить собственное тело, как куль с мукой, волоча по песку уродливую конечность. Может быть, мальчишка ухмыльнется презрительно и покрутит пальцем у виска, или сплюнет на песок, засмеется, или как-нибудь обидно его обзовет.
Но тот вдруг обернулся с улыбкой и посмотрел так приветливо, что в его взгляде — глубоком и пыльном, как лунный кратер, взгляде Вечного Ребенка — сгорели все страхи Патрика.
— Привет, — сказал Хайниц, а это был, конечно, он.
— Хочешь покормить мою лошадку? Ее зовут Шторм.
— А что она ест? — спросил Патрик, включаясь в игру.
— Сено или траву, или вот еще — мох. Все, что растет, но любит еще и хлеб, и морковку.
Он поднес к лошадиной морде пучок сухого мха, и не то чтобы карусельная фигурка шевельнулась — но как-то так получилось, что мох сам собой исчез. Вероятно, Хайниц украдкой бросил его на землю или сунул в карман.
— Видишь, съела. Теперь — ты.
— У меня нет ни хлеба, ни сена, — смущенно ответил Патрик.
— И мха тоже нет.
— Ну так сорви, — сказал Хайниц и кивнул на газон, осенний и скучный, покрытый редкими кустиками буро-желтой травы и красноватыми полянками мха. Лишь кое-где, посреди этой сухости, пробивались упругие зеленые стебли одуванчиков и бледно-салатовые резные листочки. Они как будто ошиблись временем года, а может, старая береза ввела их в заблуждение своим весенним лампочным цветом.
Патрик неловко поднялся и медленно, стараясь не хромать, потащился к газону. Он изо всех сил пытался держать спину прямо и делал вид, что просто балуется, изображая морскую качку. Какое там! Он шел, тяжело волоча ногу, и словно падал на ходу. От напряжения мальчик весь обливался потом, и футболка, и свитер взмокли под курткой — хоть снимай и развешивай на кустах сушиться.
Но его новый друг и не думал смеяться. Он спокойно ждал, не отводя глаза и задумчиво поглаживая лошадиную холку. Только когда Патрик с трудом доковылял до карусели и протянул ему несколько стебельков, Хайниц слегка улыбнулся.
— Молодец! Она такое любит. Свежее и сочное. Ну-ка, Шторм!
И на этот раз пучок зелени куда-то исчез, а чернявый мальчишка, будто заправский фокусник, вытер ладони о штаны и спросил:
— А что у тебя с ногой?
— Ну.
Страница 8 из 18
