«Любящему отцу и мужу, верному другу и ответственному работнику. Мы скорбим» дальше шел перечень всевозможных заслуг, удостоенным которых будет не каждый даже по истечению долгих лет жизни, труда или обороны. Даты и имя. Джон.
Добавить в моё избранное
5 мин, 50 сек 5362
Из цифр на памятнике выходило, что этот человек прожил не много ни мало 81 год. Над аккуратным холмиком, венцом которого являлась исписанная эпитафиями мраморная плита, стоял сгорбленный старик. Ветер подметал опаленные первыми осенними заморозками бурые листья, а затянутое хмурыми тучами небо готово было разразиться злорадным мелким дождиком. Резкие движения воздуха играли растрепанными седыми волосами, а изрытое морщинами лицо было холодно и равнодушно. Ни чувства, ни мысли не нашли в нем своего отражения. Старик стоял как истукан, как памятник, служащий изображением нечеловеческого спокойствия и равнодушия. Хотя тот, кто ныне покоился под землей, был ему братом, другом и соратником не один десяток лет. Был.
Старик стоял и молчал. Случайный наблюдатель мог принять его за часть печального кладбищенского пейзажа или что-либо другое, но только не за человека. Но кто будет подсматривать за уставшим от жизни человеком преклонного возраста, опирающегося на клюку, пришедшего выбрать себе место последнего пристанища? Да и кто придет сюда в такое время? Люди не стремятся видеть результат неизбежного: старость и смерть, коими здесь дышит каждый камень, каждая горсть земли и печально качающие ветками деревья — все напоминает об извечном и нерушимом законе природы, рано или поздно сводящем нас в могилу. Что за ее пределами? Кто знает. Но пока у нас есть жизнь, пока судорожно стучит, отбивая незамысловатый ритм, грудная мышца, пока мы видим свет, надежда греет нас чуть теплыми ласковыми лучами, помогая жить, скрашивая серость будней, и пошлость праздников.
Старик начал чуть покачиваться из стороны в сторону. Выходящий из недр впалой груди голос был глух и спокоен:
— Ну вот и свиделись, Джон, вот и свиделись… Прости, я не пришел на твои похороны, не мог видеть твоего укоризненного взгляда. Я знаю, ты даже с закрытыми глазами все видишь, все… Старик немного помолчал, словно вспоминая что-то.
— Джон, кто говорил мне о вечной жизни? Помнишь нашего проповедника? Я пришел к нему и спросил, где же справедливость, где обещанная им жизнь? А он назвал меня еретиком и призвал веровать. Я плюнул и больше не ходил в церковь. Зачем? Жаль, больше не увидимся, на этом свете… Опять долгая пауза. Наблюдатель улыбнулся.
— Помнишь, когда война забрала наших близких, мы сидели на заднем дворе твоего дома, или того, что от него осталось? Ты всегда получал больше пощечин в жизни, нежели я. В тот день ты потерял и отца, и мать, и братьев, и сестру. Твой дом разорили, сожгли. Как же тебя била судьба… Я со своего горя запил. А ты никогда не унывал. В тот же день ты притащил бревно на развалины и начал его пилить. Ты сказал, что строишь новый дом, который заполнится голосами детей. Да, ты любил детей, твоя жена родила тебе семерых и померла. Оставила тебя одного, а дети мал мала меньше. Но ты не отчаялся. воспитал, поставил на ноги, а твою вторую избранницу они все любили как мать родную. Вторая тебе еще пятерых родила. Итого двенадцать. ты работал как вол, поднимал хозяйство… Помню, ты вытащил меня из бара, где я с утра уже был пьян, предложил рискованную авантюру, я аж протрезвел сразу. Ты вытащил меня из нищеты, привечал в своем доме, как брата родного. Какие деньги мы тогда зарабатывали! По тем временам богачами были, да и сейчас… Ты жизнь положил, а детей обеспечил, и не только их, а еще их детей и детей их детей… Старик шмыгнул носом и продолжил.
— Да, ты и меня женить хотел. Все старался, аж из кожи лез, а я сразу тебя раскусил!
Старик довольно сощурился, погрязая в воспоминаниях дней минувших.
— Но не довелось. Не любил я баб этих, ну хоть ты тресни, и детей никогда не терпел. Только разве что твоих… — К нему вернулась прежняя невозмутимость. Наблюдатель снова улыбнулся.
— Только, видать, зря я тебя не слушал. Иной раз смотрю на твоего старшого и диву даюсь — копия! Ведь ты его породил и живешь в нем, и после смерти остаешься здесь, на земле, в детях своих. А я… я всегда смотрел на жизнь как сквозь закопченное окно. Все видел в черном свете. И друзей-то у меня окромя тебя не было.
Старик посмотрел куда-то вдаль, окинул взглядом сотни белых надгробных плит. Его взгляд скользил, не различая наблюдателя, витающего над кладбищем, деликатно выслушивающего эту нехитрую исповедь. Старик продолжил:
— Помнишь, как в той пословице-то говорилось: «Построй дом, взрасти дерево и воспитай сына»…. Ничего я в жизни своей не сделал. Только пил, волочился за женщинами да просаживал деньги в казино, все по барам, по подвалам и свалкам. Сколько лет живу — все без толку. Может у меня и дети есть, только не знаю я об этом. Никого не слушал, жил в свое удовольствие, но знаешь, Джон, — Тут старик обратился к надгробию как к своему давно почившему другу, доверяя то, что при жизни поведать ему не мог.
— Знаешь, Джон, ведь только с тобой я понимал, что жил. Не влачил свое убогое существования, а жил, полно, ярко, свободно.
Старик стоял и молчал. Случайный наблюдатель мог принять его за часть печального кладбищенского пейзажа или что-либо другое, но только не за человека. Но кто будет подсматривать за уставшим от жизни человеком преклонного возраста, опирающегося на клюку, пришедшего выбрать себе место последнего пристанища? Да и кто придет сюда в такое время? Люди не стремятся видеть результат неизбежного: старость и смерть, коими здесь дышит каждый камень, каждая горсть земли и печально качающие ветками деревья — все напоминает об извечном и нерушимом законе природы, рано или поздно сводящем нас в могилу. Что за ее пределами? Кто знает. Но пока у нас есть жизнь, пока судорожно стучит, отбивая незамысловатый ритм, грудная мышца, пока мы видим свет, надежда греет нас чуть теплыми ласковыми лучами, помогая жить, скрашивая серость будней, и пошлость праздников.
Старик начал чуть покачиваться из стороны в сторону. Выходящий из недр впалой груди голос был глух и спокоен:
— Ну вот и свиделись, Джон, вот и свиделись… Прости, я не пришел на твои похороны, не мог видеть твоего укоризненного взгляда. Я знаю, ты даже с закрытыми глазами все видишь, все… Старик немного помолчал, словно вспоминая что-то.
— Джон, кто говорил мне о вечной жизни? Помнишь нашего проповедника? Я пришел к нему и спросил, где же справедливость, где обещанная им жизнь? А он назвал меня еретиком и призвал веровать. Я плюнул и больше не ходил в церковь. Зачем? Жаль, больше не увидимся, на этом свете… Опять долгая пауза. Наблюдатель улыбнулся.
— Помнишь, когда война забрала наших близких, мы сидели на заднем дворе твоего дома, или того, что от него осталось? Ты всегда получал больше пощечин в жизни, нежели я. В тот день ты потерял и отца, и мать, и братьев, и сестру. Твой дом разорили, сожгли. Как же тебя била судьба… Я со своего горя запил. А ты никогда не унывал. В тот же день ты притащил бревно на развалины и начал его пилить. Ты сказал, что строишь новый дом, который заполнится голосами детей. Да, ты любил детей, твоя жена родила тебе семерых и померла. Оставила тебя одного, а дети мал мала меньше. Но ты не отчаялся. воспитал, поставил на ноги, а твою вторую избранницу они все любили как мать родную. Вторая тебе еще пятерых родила. Итого двенадцать. ты работал как вол, поднимал хозяйство… Помню, ты вытащил меня из бара, где я с утра уже был пьян, предложил рискованную авантюру, я аж протрезвел сразу. Ты вытащил меня из нищеты, привечал в своем доме, как брата родного. Какие деньги мы тогда зарабатывали! По тем временам богачами были, да и сейчас… Ты жизнь положил, а детей обеспечил, и не только их, а еще их детей и детей их детей… Старик шмыгнул носом и продолжил.
— Да, ты и меня женить хотел. Все старался, аж из кожи лез, а я сразу тебя раскусил!
Старик довольно сощурился, погрязая в воспоминаниях дней минувших.
— Но не довелось. Не любил я баб этих, ну хоть ты тресни, и детей никогда не терпел. Только разве что твоих… — К нему вернулась прежняя невозмутимость. Наблюдатель снова улыбнулся.
— Только, видать, зря я тебя не слушал. Иной раз смотрю на твоего старшого и диву даюсь — копия! Ведь ты его породил и живешь в нем, и после смерти остаешься здесь, на земле, в детях своих. А я… я всегда смотрел на жизнь как сквозь закопченное окно. Все видел в черном свете. И друзей-то у меня окромя тебя не было.
Старик посмотрел куда-то вдаль, окинул взглядом сотни белых надгробных плит. Его взгляд скользил, не различая наблюдателя, витающего над кладбищем, деликатно выслушивающего эту нехитрую исповедь. Старик продолжил:
— Помнишь, как в той пословице-то говорилось: «Построй дом, взрасти дерево и воспитай сына»…. Ничего я в жизни своей не сделал. Только пил, волочился за женщинами да просаживал деньги в казино, все по барам, по подвалам и свалкам. Сколько лет живу — все без толку. Может у меня и дети есть, только не знаю я об этом. Никого не слушал, жил в свое удовольствие, но знаешь, Джон, — Тут старик обратился к надгробию как к своему давно почившему другу, доверяя то, что при жизни поведать ему не мог.
— Знаешь, Джон, ведь только с тобой я понимал, что жил. Не влачил свое убогое существования, а жил, полно, ярко, свободно.
Страница 1 из 2
