Игра

В них жила тревога и боль, озабоченность чем-то нечеловечески важным и серьезным.

Откуда ты взялся… на мою голову?

Я не знаю. Просто не знаю, откуда я взялся. Мы просто были… всегда. Я и мой старший друг. Мы играли в разные игры, потому что было скучно. Сначала играли в конструктор, но он взорвался. Мы переборщили немного. Потом… потом в разное.

Ну, а причем здесь я?

Потом мы стали… я захотел, и мы стали играть в людей. В живых людей.

Ну и?

Он вздрогнул от моих слов и посмотрел на меня изумленно, если не сказать ошарашено.

Я думал, вы удивитесь… Чему? Мальчик, я разучился удивляться чему бы то ни было уже довольно давно.

С тех пор, как она ушла?

Черт. Ты умеешь влезть в душу.

Дело не в этом. Просто я видел… Что ты видел?

Я видел все то, что происходило с вами. Это же часть игры — тасовать судьбы.

Что значит тасовать судьбы?

Он замялся и, как все дети, взялся кончиками пальцев за края брюк.

Я не все знаю, я еще маленький. Старший знает лучше, но он сейчас занят. С этой игрой он теперь всегда занят. Все рассуждает о всепрощении и любви к ближнему… Бывает. Да ты садись, не стой столбом посреди комнаты.

Мальчик послушно сел. Моему сыну сейчас, наверно, столько же. Интересно, увижу ли я его когда ни будь?. Голова гудела от выпитого, а мысли, подчиняясь легкому дуновению ветерка воспоминаний, уже мчались в другую сторону. Память отвратительная штука — старая убежденная садистка. События, лица, дела всплывают не тогда, когда ждешь, а в самый неподходящий момент. У меня была семья… Вернее то, что можно было назвать семьей. Вернее, я все еще называю их семьей, хотя расстояние сейчас меду нами огромно — не дойти, не доехать. Расставание было таким, как и множество других расставаний — глупым и противным, как перезревший плод. В начале я надеялся, потом еще надеялся, потом пил, а потом мне стало все равно. Ну почти все равно, из песни то слов не выкинешь. Особенно правды о том, что я все еще её люблю.

Так, стоп. Вернемся к реали. Пить вредно и у тебя гости. Будь хорошим хозяином, а напьешься потом.

Мальчик смотрел на меня с пониманием и сочувствием.

А почему ты пришел ко мне?

Не знаю… Ты похож на Старшего.

Похож?!

Не внешне, — замялся он, — внутренне. И… мне стыдно.

За что тебе может быть стыдно? Тебе то, за что?

Он глянул с недетской серьезностью и горечью:

Это я виноват в том, что ты одинок.

Словно ток пропустили сквозь тело. Голова прояснилась, пальцы сжали край стола… Ты? Виноват? В моем? Одиночестве?

Мне очень понравились твои сказки. Они живые. Они красивые.

Господи, да при чем здесь моя писанина?!

Не надо, — мальчик поморщился, — не дергай зря Старшего. Он это не любит. Просто… Если бы все сложилось по иному — ты бы перестал писать.

Я бы… Бессмыслица какая-то.

Он просто повел рукой и я увидел себя самого… … После работы мы, как всегда, шли вместе с Николаем по улице, до второго перекрестка. Там он садился на трамвай, а я на троллейбус. На остановке он всегда крепко пожимал руку и желал всяческих успехов. В троллейбусе я дремал, несмотря на заполненость. Это была та сладкая дрема, что приходит к человеку после выполненного большого дела. И хотя работу свою немного недолюбливал, но в эти минуты, пока общественный транспорт везет домой я готов был простить ей все неприятности и проблемы. По дороге с остановки домой всегда захожу в маленький уютный продуктовый магазинчик.

Сегодня как всегда? — мило улыбнувшись, спрашивает продавщица Лена.

Как всегда, — соглашаюсь я и достаю кошелек.

Это обычный ритуал возвращения домой. Должен признаться — мой самый любимый из всех ритуалов мира. В него еще входит пара минут, на милую беседу ни о чем с Леной. Еще дорога от магазина до дома. У самого подъезда всегда останавливаюсь и, задрав голову, несколько минут смотрю на ярко светящиеся окна 5 этажа. Эти окна светятся не для всех. Их тепло и свет предназначен только мне, и от этого на душе становится удивительно уютно. Я точно знаю, что сейчас Она уже сделала ужин и возится с сынишкой, поглядывая на часы: что-то долго меня нет. А если задержалась на работе, значит меня ждет сын, нетерпеливо поглядывая в окно. И мы вместе пойдем на кухню готовить ужин для запозднившейся мамы. Чтобы потом, услышав слова одобрения гордо сказать: А еще считают, что мужчина на кухне бесполезен!. С этими мыслями я открываю тяжелую дверь подъезда и быстро поднимаюсь по лестнице — последней преграде между мной и моими любимыми людьми. Между мной и моей семьей. Между мной и мной… Что это было?

Просто вариант. Так могло бы быть.

Но не было.

Вот по этому, — мальчик вздохнул, — я и виноват. Ты бы перестал сочинять сказки.

Сердце бьется как сумасшедшее.